Андрей Орловский

Поэт из Одессы. Считает себя одним из самых бескомпромиссных лириков современности.

 

 

 

 


 

***
мы сидели на краю мира,
смотрели в воду.
фиолент тонким лезвием
разрезал закат.
мы сидели,
курили,
чувствовали свободу -
свою призрачную свободу
и силы идти назад.

в этих скалах высохло время,
вросло в ступени
бесконечной лестницы,
стремящейся к небесам.
и мы чувствовали дыхание поколений,
и усталость сводила колени,
ветер путался в волосах.

нас провожали коты,
а к рукам ласкались собаки -
будто к первым богам,
спустившимся к морю с гор.
и под нами яшмовый пляж отбивал атаки,
и над нами горел русский флаг, как факел,
превращаясь в костер.

и вся жизнь нам казалась простой и нужной,
а вокруг шла бессмысленная война.
и в объятиях ночи - густой и южной -
я на камне, уже освященном дружбой,
дописывал имена.


нейтральные воды

... этот чай после третьей заварки горчит.
не скучай и не нервничай - помолчи,
изучай надоевший пейзаж за окном,
где за домом река, ледоколы, паром,
фейерверк электричества, свет, вода;
всё выходит из строя. войдет она -
твоя старая грусть. ну, привет, как раз
очень вовремя. наблюдай контраст:
у кого-то - перо или шёлк, балдахин.
у кого-то - матрас без белья, чердаки.
и ползет над трубой дымовой пелена,
и стекает звезда по преграде окна.
и расходятся швы, и стянулся след ран.
за роддомом построили морг или храм.
ночью умер тиран и родился пророк,
хотя, может быть, было и наоборот -
в этом деле нам ни помешать, ни помочь.
где-то город укутался в южную ночь.
этот город вмерзает в жестокий гранит,
и взрывается бомба взаимных обид,
и повышенный тон вдруг доводит до слёз.
где-то - стоны и пот: по любви, на износ.
кто-то счастлив, неся на губах поцелуй,
кто-то хмуро несёт свои губы к столу,
обнаружив предметом любви лишь стакан.
и ни зла, ни добра - торжествует баланс.
и ленивое, светлое тело встает
над замерзшей рекой, куда бьёт самолёт
и визжит в сотню глоток, где мат и мольба,
вскрыв, как штопором, бурое зеркало льда.
едкий дым, колебание чёрной воды,
ощущение света и чувство беды...
но в нейтральные воды выходит паром -
всё идёт своим чередом.

 

холодно (последняя нежность)

... и падают звёзды -
здесь можно замёрзнуть
в уютной и теплой квартире,
когда пропадает последняя нежность
из линий любимых рук.
в такую погоду (балтийскую стынь)
совершенно любой город в мире
превращается в петербург.

здесь холодно - тусклый фонарь за окном
мерцает лимонным светом.
замерли в небе огни самолётов,
кончились поезда.
в нёбо вмерзают остатки слюны,
в небо – пыль и планеты.
в улицы южного города падает
выцветшая вода...

и катятся вниз по стеклянной скуле
потоки воспоминаний,
чтобы осыпать
солёными пятнами
грудь,
сутулые плечи -
гордость злопамятна к общему прошлому.
лёд, срываясь со зданий,
будто осколки волшебного зеркала,
складывается в "вечность".

здесь тихо - но где-то внутри пробивается
тающий пульс вселенной.
запах сожжённых моторов,
мостов,
застывающий гул сердец.
отчаянье - это когда постоянная
кажется переменной.
город тонет в воде.

а ночь с тяжёлым дыханием, как у большой собаки,
изволновала тревожными вспышками
света в соседских окнах.
ты говорила - последняя нежность,
но я читал по знакам
взглядов и губ,
что в ту ночь между нами
затвердевала жестокость.

здесь скучно, как и во всех городах.
нет радости, но и боли нет.
будто бы Кафка пророс сквозь страницы
в унылый, тоскливый век.
в пространстве, где кажется неизбежным
столкновение с Меланхолей,
появляется человек,

и он мне протянет гудящий бокал.
она подойдёт к кровати -
вдруг непрерывная линия жизни
кажется штрих-пунктиром.
вдруг понимаешь, что не о чем пить
и что не о чем мне с ней спать, и
что мы с тобой совершенно одни
в продрогшем, пасмурном мире.

здесь холодно, тихо и скучно - так просто,
страшно,
невыносимо.
некуда,
не за что,
не с кем
и незачем
сопротивляться и жить.
шум разговоров на выпивших кухнях,
скрип равнодушной пружины -
небо шатается
и дрожит...


***

осень.
сквозь желтый взъерошенный вечер
последний зеленый осколок Москвы.
мы.

Арбат и Покровка -
гуляем без толка,
шум гулких фонтанов,
бульвары, где модные
люди плывут в направлении N.
последние деньги - чего-то холодного,
не верится, что это будет надолго,
тем более - что насовсем.

- ты знаешь, мне кажется...
- еще раз, пожалуйста. ты что-то сказал?
- ничего. ерунда.
я понял - к тебе невозможно привыкнуть,
и рев проносящихся мотоциклов
скрыл в бархатном шуме московского ритма
мое, сглотнувшее, "навсегда".

 

комната

... я наверное рад, что остался здесь заперт
в двенадцать квадратов пыли,
где за окнами небо спустилось на улицы
и пропитало асфальт,
где одно за другим племена коммунальных
людей, прозябая, пили,
напиваясь – ломались,
вставали и пили:
заново и опять.

здесь разбитый паркет, пропитавшийся липкой
грязью воспоминаний,
прячет в щели движение, шелест и шорох, шум насекомых и
еще тлеющий след той, что вышла отсюда,
оставив на мне два шрама,
пройдя путь от окна
сквозь преграду меня.
от окна – до самой двери.

если будет война, ураган или если
вдруг просто зайдет знакомый,
виолончелями ржавых петель дверь взвизгнет, отдав сигнал
обветшалой усталости,
старости,
сырости –
ринуться внутрь комнаты,
и обрушиться
на меня и мой стол,
как в море – девятый вал.

и на коже стола – гематомы чернил, синяки и рубцы, ожоги,
где под жесткими пытками
русский язык
мне диктует куски стихов.
и просроченный календарь на стене
дрожит, подводя итоги
побежденного времени,
прожитой жизни,
вбитых в бумагу слов.

и, поджав оперение, сгорбился черный стервятник настольной лампы,
в пятьдесят тусклых ватт высветляя на стенах окаменевшую пыль.
ночь сгущается; и если вечер - батист, то полночь -
багряный бархат,
в ней барахтаются цветы моих слов,
нервные лоскуты.

там, где ванная с кровоподтеками ржавчины выглядит как убийца,
там, где выцветшие обои пропитаны
невозможностью сна,
где гремит под ударами ветхая дверь,
которой нельзя открыться -
там, неся за собой
фиолетовый холод,
молча
входит она...

 


 

 

 

 

№12

Александр Пелевин

Женя Желтухина

Нина Райнер

Андрей Орловский