послушайте

послушайте, если я не нужна вам,
зачем тогда зима выстилает саванном
всё, что осталось от неба?
зачем тогда солнце стеблем
спускается к тонкой вене?
и если правда, что каждому да по вере,
то больше я ни во что не верю.

зачем же город мой, как мальчик,
в кровь, перешиб колени,
когда отчаянно мчался вослед?

и если вас нет,
то нет
ничего.

и каждый, кто слеп и горд,
и каждый, кто слеп и горд
живее меня в стократ.
способней дышать и двигаться.
все маршы, радиоактивные выбросы
в секунду пусть остановятся.
как принцесса веретеном, иль царь
самой дешёвой виселицей...

вот так меня не становится,
вот так деревья перестают выситься.

 

немного смерти. немного любви

немного смерти. немного любви.
в твоих да снах никогда не случится лето.
в твоих да снах красной ниткой швы
на венах творит лекарь.

и как же крови теперь да ввысь,
и как же крови теперь да по миру?
все были вокруг, ведь были все?
а теперь внутри умерли.

немного смерти. немного любви.
как в старом фильме,
как в старом детстве.
собирай свои вещи, и уходи
из этого тихого сердца.

и колыбельные пусть поют
тому, кто там засыпать станет.
тому, кто весь север, и кто весь юг
шагами своими изранил.

не возвращается бог в израиль.
не возвращается бог в израиль.

твори свой мир для неприкасаемых,
твори свой мир для неосторожных.
и в самых чёрных зрачках на свете:
не прислоняйтесь к двери, и вон с подножек.
и вон с подмостков,
из городов.

game over.

over.

двадцатый век

не находит слов,

чтобы выразить свою нежность.

 

невыносимо

вот и всё, мой хороший, вот и всё.
старый автомобиль вытерял колесо.
снег на шее моей,
как на пальце твоём кольцо.
вот и всё, мой хороший,
вот и всё.

страха нет.

как живёт она по твоей весне?
как ступает она по твоей весне?
и бывают ли нынче вёсны?
и что делать мне, когда в каждом сне
умирает космос..?

корабли плывут, корабли плывут, корабли...
чтобы зиму длить.

 

жозефина больна смертью

выхода нет для больной жозефины
ни в одном сценарии фильма,
ни в одном цвете белого снега,
ни в одном дыхании ветра,
жозефина больна смертью.
жозефина больна смертью.

и зима так стирает саван,
так утюжит его ночами,
что кольцо вмерзает на правой,
и срастается с кожей медленно...

жозефина, тебе вверено
самое голое сердце.

выхода нет, красна девица,
выхода нет.
пахнет смолою деревце,
вырастающие в твоих снах.
пахнет смолою, высится...

да, он вернется с мыслями
да, он вернётся с реченькой
по весне.
чтоб убаюкать встреченную,
чтоб напоить да выгрустневшую

живой водой.

 

 

одиннадцать секундных снов

 

*

ночь наступает тогда,
когда, поворачиваясь на бок,
договорившаяся с мосгорснабом,
вселенная
крадёт наши сны.

*

ночь наступает тогда,
когда, упираясь коленями
в холодные двери вагона,
ты вспоминаешь есенина,
и становится больно
от темноты.

*

ночь наступает тогда,
когда маленькими жгутами
тебя связывают с будильничными колоколами
до самого до утра, и
ты боишься, что будет шрам, и
плачешь, и плачешь,
и плачешь.

*

ночь наступает тогда,
когда грустно улыбаешься зеркалу,
говоришь
это не жизнь,
это всего лишь подделка,
жизнь
она случается завтра.

*

ночь наступает тогда,
когда ты врастаешь в землю
возле какого-нибудь дурацкого граффити,
и думаешь: как прекрасен мировой океан,
кажется, он коснулся солью до самого рукава.


*

ночь наступает тогда,
когда от терпкого запаха чая
кружится голова, и
ты выходишь на балкон подышать воздухом,
и замечаешь, что небо звёздное,
такое звёздное, будто бы
август.

*

ночь наступает тогда,
когда, аккуратно ступнёй касаясь
асфальта,
ты чувствуешь его шершавость,
ты чувствуешь ещё хранящееся тепло
лампы, называемой солнцем.

*

ночь наступает тогда,
когда понимаешь,
что возвращавшийся не вернётся,
не станет прикреплять к твоим блюдцам
маленькие кольца
какого-нибудь сатурна.

*

ночь наступает тогда,
когда сплетающий провода
в струны
медленный житель маленького квартала
спускается вниз, и рисует на карте
филиалы
венеции.
руки в карманы
греется
и вспоминает, и вспоминает
сны.

*

ночь наступает тогда, когда
ты понимаешь: вот сердце.
и оно не твоё
чужое,
и в руках у тебя, как жёлудь,
гниёт с каждой осенью.


*

ночь наступает тогда,
когда собираешь горстью ли,
ладонью ли
маленькие души бессонные.
усаживаешь их в кресло напротив,
заводишь, как часы, в пол-оборота,
чтоб говорили четыре случайных слова.
и беседуешь с ними, словно
они роботы.
вот да,

ночь наступает,
когда они замолкают

завод заканчивается.


P.S.

у меня в подъезде живёт старик,

он отвечает за качество
темноты.

и вчера он написал мне письмо:

"знаешь, я никогда бы не смог
подумать,
что ночи на самом деле нет.
но это так. это всего лишь цвет,
всего-то лишь разный цвет..."

29 августа 2009 г.

 

представь, что меня здесь нет

 

закрой глаза и представь,

что меня здесь нет.
моя маленькая смешная москва
глотает дозами, как наркоту, снег,
и прячет повести в рукавах.
а ты попробуй и угадай,
какого цвета глаза сегодня
у этой хрипнущей преисподней,
что так кичливо зовут "метро".

закрой глаза и представь, что меня здесь нет,
что я за сотни на красный свет
стыдливо и быстро перебегаю,
что я до ночи смотрю дурацкие фильмы гая.
представь, что я выхожу босая
на крохотный и холодный балкон.
а мне ведь ноги беречь, чемпион...
и тому подобное...
представь:
волосы подобраны,
гляжу в темноту и
выискиваю тебя...

представь, представь, что меня здесь нет,
что я среди вороха текстов и смет
уверенно нажимаю delete,
читая твоё сообщение.
что я незнакомым мужчинам
без тени смущения
пишу по ночам о блоке,
представь что мы видимся лишь во сне.

закрой глаза, и представь, что меня здесь нет.
ты чувствуешь, сердце становится глуше?
как будто сотни пожарных расчётов тушат
всё то, что я натворила там.

моя маленькая смешная москва, состоящая из таблеток и драм...
мы вдвоём в ней, как будто шрам
в память о чём-то вечном.

7 августа 2009 г.

 

давай вечером с тобой встретимся

 

давай вечером с тобой встретимся,
хоть когда-нибудь с тобой встретимся.
ведь земля
она вертится,
и стареет земля. земля.
не хватает руды, угля.
дорожает бензин. с нуля
поднимаются акции.
и цветут, и цветут маргаритки,
и цветут, и цветут акации...
оказывается...

я не могу без тебя.

моя кровь, как больная ртуть,
кипятит сердце в молоке.
твоя кровь как чистейший яд,
не распробованный никем.

весь мир нем,
когда ночь вяжет тёплый шарф,
и город
огромный пятнистый жираф
спит у моих ног.
если бы рядом ты тоже смог
разжевывать утренний смог


я бы дышала в два раза быстрее.

 

сердце пропускает сильную долю

сердце пропускает сильную долю.
где же ты теперь, дом мой?
где же ты теперь, сон мой?
где же ты теперь, мир мой?
сотканный из слов, мнимый.
стали невозможны шаги мои,
невозможно громки шаги мои.
где же тот человек, для которого гимны
я?
умирает бесславным гимлером,
умирает бескровным гимлером,
рассыпается статуей глиняной
в каждом взгляде моём,
на моих глазах.


не пересказать
как больной, немой
дышит тишиной,
оттого, что звук

память немоты.
так и я тобой,
оттого что все

стражи пустоты,

стражи вакуума.
полые люди с зелёными лампами

и чёрными-чёрными ладонями.
неправильно скроенными,
неаккуратно вшитыми.

 

все умрут, а я останусь

все умрут, а я останусь.
жарким танцем, тихим сном.
взмахом крыльев. взглядом сов.
барахлящим звуком горла, горлом.
горлом.
темнотою в спящем морге.

длинной улицей без дома,
без единого без дома,
псом бездомным.

все умрут, а я останусь
параллельными прямыми
отпечатков тонких рук
на твоих плечах квадратных,
как с плакатов
маяковского.

осень уже,
скоро уже.

судорогами.

все умрут, а я останусь
выдуманными
историями.
радостями ли, горями ли?
скормлены все

французские булки
грачам замёрзшим.

снег.

все умрут, а я останусь
бессмертной вдовою всех.

сигаретными дымками,
сигаретными киосками.
гладким камнем, тёплым воском и
электрическим теплом,

венами зеленеющих крон.

все умрут, а я останусь
ночами чёрных ночей,
печалью
старухи, орущей матом:
"где этот, который мне
говорил: всё на свете свято?

всё на свете тесьмою связано,
сурьмою склеено...
с ввинченными коленями,
где же он с
неправильно ввинченными коленями?"

все умрут, а я останусь
шёпотом человека, показывающего кино,
последним кадром
глупого фильма,

или

последним кадром
с улыбкой чарли

лицам до сокровенных четырнадцати.

желтым раствором марганца,
сдабривающим слюну.
я выберу время, фигуру, судьбу, страну.

все умрут, а я останусь
звуком голоса девочки, вопиющей

ну,
где ты, где ты, господь саваоф?
у нас на земле не хватает слов,
у нас на земле с кислородом скудно.

все умрут, а я останусь
ещё на четыре секунды.

 

отступление

как город нелюбимый
цветёт назло любовям,
так мысли нелюдимы
до шёпота, до воя,
до тоненьких прожилков.
ты жив там? жив там?
жив как?

одёргиваешь плечи.
весна другой не легче,
весна зимы не краше.
мы просто тихо старше
становимся теперь.

и если правда сокол
в моих уснул ладонях,
то кто-нибудь да вспомнит
о том, что нужно вверх.

то кто-нибудь да скажет
о том, что отступление

не лучший из вариантов,
но большая из потерь.

земных потерь, небесных.
любых потерь, любых.

 

сломанные побеги

мыльной водою падают
линии дождя.
мы с тобой, люси,
играем
в немом кино.
лондон дрогнет
до винтика, до гвоздя.
у лондона два лица и двойное дно.

улыбайся люси, тебе так идёт.
улыбайся великим чаплином через много зим.
я смотрю на тебя, как на самый последний сон,
как на самый последний мир,
как на мать
сын.

твои слёзы жгут в пепел каждый нерв.
в пепел, пепел
прах,
золотую пыль.
синей птицей так
очарован был
маленький
тильтиль.

мы с тобой умрём
через сотню кадров,
сахаром растаем
на губах вселенной.
я невозвращаем, ты невозвращаема,
но мы в этом городе
по каналам-венам

будем навсегда.

 

дожидайся инея

и звёзды опрокидываются в моём стакане,
тонут в себе через голову.
горячие острые,

горячие
голые

звёзды твоих небес,
небосвод весь.

и землю поят медленными дождями
реки твоих сторон,
мою землю поят медленными дождями
реки твоих сторон.
и укутывают молчанием,
и укутывают молчанием
туманы.

я как ребёнок,
провинившийся перед мамой,
как вулкан, захлебнувшийся магмой,
притворяюсь твоим именем,
звуком имени претворяюсь.

ты, пожалуйста, дожидайся инея.
как и я, дожидайся инея.
чтобы вместе смотрели сны мои
мы твоими глазами синими.

я ослепну, а ты расскажешь.

у меня ведь сто лет, как гашены
электрические цветные лампочки,
и сидят у окна на корточках
созвездия.

вместе мы.
всё равно, наверное, вместе мы.
смотрим одни новости,
рыдаем, когда разбивается поезд и
падает самолёт.

 

а чера стала водителем автобуса

гнётся, гнётся, кренится глобус
внутри вместо сердца компас.
на запад, мой друг, на запад.
на запад, мой брат, на запад.
мы будем такими завтра...
такими...
хоть стой, хоть падай.
звенит колокольчик ада
крестиком на груди.
а если и ты украден,
у этих ветров украден,
у матерей украден

смейся и сам кради.

молитвами, снами, клятвами
усни посреди весны...
молитвами, снами, клятвами
мы все приговорены.

дыханием грейся лёгочным.
руки, руки твои холодны.

сирень так цветёт неистово
по улицам и дворам.
сирень так цветёт неистово,
и пахнет грозой, задыхается...

и время не пить
каяться,
и время не ждать капельниц.
сомкнулась земля карликом,
внутри у меня земля.

что сделать с моей веною,
к сердцу змеёй ползущею?
что сделать с моей веною,
со смертью по проводам?
ах, мамочки, наши мамочки,
зачем вы кормили галочек,
платья в горошек шили?

не доглядели мамочки
как дети теряли крылья.

за медные стёртые грошики
с асфальтом мы сделались сросшимися,
за медные стёртые грошики
мы вызываем бога.
нам сны да такие снятся,
нам сны да такие видятся,
что нефтью зрачки ширятся
от болевого шока.

и снегом усыплет рученьки,
и снегом избелит кожу нам.
моё государство коршуном
мне скармливает ничто.
моё государство коршуном
мертвит во мне всё живое.

ах, мамочки, наши мамочки,
ну кто вам теперь позволит
нас стаскивать вниз с крестов?

 

кай

что мне делать, мамочка?
я влюбилась в кая.
у него ледяное сердце,
сердце каменное.

бедный кай мой.

как проснётся в чужой постели

на свой лад перестеливает,
как окажется в чужом доме

вспоминает меня, да не помнит.
смотрит глазами идола.
мамочка, мамочка, где это видано?
я гнию со своими мыслями, своим приданным.
кай стареет, становится чёрствым и приторным.

под каким проклятием ходим мы?

 

жили бы мы долго

 

жили бы мы долго,
звали бы мы бога
по имени.
знали бы цену времени,
ждали бы преднамеренно
поезда.

друг другу ладони жать

жали.
так крепко,
как будто жалом,
как будто даром,
как будто нежно.

в моих глазах чёрно-белый смешан
с каким-то синим, зелёно-синим,
и оттого так сильно
запоминаешь ты
взмахи моих ресниц.
взмахи как чёрных птиц
крыльями.
крыты мы
снегом белым,
падаем в горячее жерло
вулкана.
не наглядеться на океаны
во время трепетного полёта.

не отходи ни на йоту

я в землю вмёрзну,
я в землю вплавлюсь
на весь на август,
на весь февраль.

жили бы мы долго,
жили бы мы, как встарь.
в карманах тесных
хранили шар
земной.

и утром тихим:

ты упокой
сны мои.
сыном моим, мужем моим,
суженным.


вот тебе дюжина
платков

хватит на десять полков.
плачь, плачь.

маленький чёрный грач
спит на окне, как тень,
дышит за мной, как тать,
складывает в кафтан
сказки.

жили бы мы долго,
вместе бы мы гасли.

 

гагарин, я вас любила

гагарин, я вас любила.
как любят болиды на гонках,
как любят родного ребёнка,
как любят мир без прекрас.
от воя лопались перепонки,
когда вы оставляли нас.

и в космос высились пассажиры
земли,
круглой, как ваш зрачок.
вы живы, точно где-нибудь живы,
прикрываете улыбку шторою щёк.

и смотрят вечные шар-софиты
на млечный путь, устилаемый
белой краской...
гагарин, все президенты убиты
вашей мечтой,
и снега на аляске
тают.

гагарин, я вас любила,
как герда любила кая.

 

за темноту земного шара

я улетаю, милый мой, надолго.
за темноту земного шара.

как мать печального ребёнка
я оставляю
твои дома,
и улицы с домами,
и тишину, дрожащую под кожей.

о, как безбожно,
о, как немыслимо и слепо,
едва напившись и окрепнув,
деревья падают к ногам.

даруйте тяжесть якорям,
и крепость небродившим винам.
как не хватает силы львиной,
как не хватает тишины.

пренебрегающий земным
останется лишь звуком, духом.

я улетаю, милый мой, пусть рухнут
твои сердца в мои ладони.

 

письмо из далёкой африки для маленькой синтии

синтия, сейчас наступает закат.
он наступает на пятки, на твоё платье.
я сегодня видел большую черепаху,
и даже её гладил.
я сегодня слушал
тихие песни.
синтия, если
я засыпаю

я вижу тебя во сне.
ты танцуешь
под африканские барабаны,
и падаешь, падаешь в северный снег.
и, кажется, веки мои покрываются инеем
от того, что я постоянно сплю.
и, кажется, глаза мои становятся синими,
таблетки от сердца нотами пишет
виллибальд глюк.

я хочу увидеть тебя, настоящую,
этим небом звёздным украшенную.
что же мне делать, что?

отсюда не идут караваны,
верблюды не бредут по песчаным
гранулам.
синтия, когда-нибудь станем мы
самыми счастливыми

 

мироздание

в дымной пустой квартире,
в белой холодной ванной
у человека остановилось сердце.
сердце апостола иоанна.

/
и у нас тоже весна/


и балерина вздрагивает от крика

где-то внутри неё
рушится мироздание;
где-то внутри неё
центр нью-йорка ранен
в самое сердце.

/
я так и знала, что всё случится
как в старом йорке/

актриса смеётся в пустой гримёрке

она сегодня считала ранки
на стопах сцены,
считала вены
на рукавах.

/
я миф. я прах. я не смешно/.

 

два стихотворения о мерилин

 

" я мерлин, мерлин, я героиня
самоубийства и героина"

(вознесенский)


1

встаньте в ряд, мои поданные,
я так трепетно вам всем продана,
я не глядя бросаюсь под ноги,
под любые бросаюсь под ноги
с криком раненного орла.
сигареты прожгли все платьица,
улыбаетесь, а мне плачется.
улыбаетесь, а мне тошно так,
и румянец горит морошкою.
нет, вы прошены, правда прошены
в мою жизнь и мою прихожую.
только что ж я такой хорошею
вам кажусь без единой причины?

горят, пылают мои георгины
который проклятый хладный год.
и радиацией нёбо жжёт,
и радиацией небо гнётся
представьте
вовсе не защищает.
сосед сутулый лицо печалит,
как будто сутки жуёт лишь щавель.
о, боже, сделайся ощущаем,
иначе к вечеру я умру.

иначе к вечеру всё взорвётся.
ты мне вмонтировал в сердце кольца
от самой быстрой шальной гранаты.
я мерлин, мерлин... на мне женаты
все в этом зале и вестибюле.
их так жестоко, да обманули
сто тысяч ядерных лет назад.
а я в ладонях всё прячу град...
до поры, понимаешь, до времени.
чтобы снова темень, и
я жива, я жива, жива.

поглядите-ка в рукава

мои рученьки снегом белы,
мои рученьки льдом прозрачны.
незадача, так незадача

сон мой выклевал чёрный грачик,
его смотрит нынче кудрявый мальчик
в душной дымной большой гримёрке.

нет, не слёзы, ведь щёки марки
от дождя, от простуд и пудры.
ну когда же наступит утро...
вязким дёгтем наступит утро...
и сморгнёт движением робким
этот мир с черепной коробки..?

я, наверно, останусь шоком.
я, наверно, останусь клоуном.
я ведь мерлин, мне уготовано
репетировать жизнь
каждый день заново.



2

в один день пишет тебя какая-нибудь дамочка:
"ах, вы мне очень-очень понравились.
каким же белым-пребелым аистом
вас занесло в наш мир?
он же, того, прогнил,
он же воняет дымом.
и это значит необходимо
быстро и безболезненно
вниз, да прыжково, без лестницы"

мой медленный клоун, поверишь ли

у этого парня такая аура
ярко светится сотней ламп.
нет, возможно, конечно, прав
красавчик джон леннон

жизнь происходит тогда,
когда вовсе другие планы.
что-то вроде "выпустить море из крана"
на самой пустой из дорог.

и время перейти эту реку вброд,
и время
студить самый горячий грог.
я мерлин, мерлин
плохой игрок
прекрасножизней.
у меня тонкие руки, тонкие кисти...
мои волосы пахнут виски.
оттого, что виски в прекрасномире
пахнет всё.
понимаешь, всё?

 

идёт человек

и в форточки дует
холодный ветер.
и в форточках думают:
это к смерти.

идёт человек,
башмаки теряет.
идёт человек,
октября нет.

и осень силится застрелиться
как бедная и больная птица,
с геракловой силой
к земле клонится
каждым-каждым листом.

идёт человек, и не думает
ни о ком.

и в форточки хлещет холодный ливень,
и осень кашляет и сопливит.
и в форточках думают: терпеливей
ждать снега и ждать зимы.

идёт человек из квадратной тюрьмы,
квадратной сырой городской тюрьмы.
и попадает в крохотные шторма
сомнамбулой ходит, ходит.
октябрь мрёт,
часовой на взводе:

дайте мне, дайте пороху.
смерти мне дайте, грешнику.

осень не будет вечною.
я её выкраду, украду.

идёт человек, спотыкается на ходу.
кажется: холодно, как в аду.


осень проходит и я пройду.

 

тихие сны. два варианта одного прощального письма

 

*
и пусть тебе снятся сны,
такие белые-белые сны.
такие тихие-тихие сны
о маленьких королевствах.
а я буду пьян и весел
глазами чернить темноту.
а я буду ждать не ту
в дрожащих пустых вагонах.
я буду наполеоном,
великим наполеоном,
безумно-безумно влюблённым
в дыханье моей жозефины.
я ароматами винными
стану ласкать её кожу.
и она будет верить тоже,
будет верить мне тоже.

так же, как ты.

*
и пусть тебе снятся сны.

такие светлые-светлые сны
о вьюгах, метелях, зимах...
я оставляю тебе энзимы
радости.

радость моя,
ты ведь сильная.
ты стерпишь ещё не то.

в холодных слепых больницах,
где воздух от смерти кренится,
я не могу быть с тобою.
я, знаешь, с каждым дыханьем вою,
у меня всё внутри, будто кровью,
до самой гортани высится.
всё было бы просто: наркотик, виселица.
но я ведь знаю: ты так не выстоишь.

я буду глядеть на тебя с афиш.
правда буду глядеть с афиш.
ты ведь такая... ребёнок ещё

похороны мои проспишь.

но знай: на тот свет не приносят писем.
пусть лучше я буду изгнан,
с позором тобою изгнан,
чем хрупкой патронной гильзой
смерть моя будет храниться
где-то в правом желудочке
твоего сердца.

и даже если тебе не верится
что я ухожу к дешёвой и пьяной женщине,
выброси все мои вещи и
не ищи меня на картах страны.

и пусть тебе снятся сны.
самые хорошие сны.


29 сентября 2009 г.

 

брахман

дактиль-дактиль, амфибрахий...
я умру и стану брахманом.
я умру и буду видимым.
осязаемым. материальным.
буду за руку с матерями
по аллеям ходить парковым.
милый-милый и умный паркенсон,
я болеть буду только простудой.

моя смерть придёт слишком траурно.
слишком траурно, чтобы плакать.
бедный-бедный седой трауберг
поперхнётся грогом

 эмоций много.

брахман, брахман
коробка с шоком,
розетка с током.
все слёзы
стоком
в каналах узких, каналах уличных.

я стану памятником сторон сумеречных.

28 сентября 2009 г.

 

Плач

 

Здравствуй, ночь.
Ты приходишь до зарева.
Ты приходишь до зарева,
Времена остужаешь.
Ты видна и хазарину

Беспокойному путнику...
Ты изменница, ночь.
Небо в звёздах изранила,
Острых звёздах изранила,
И туманом избелила
Мои сны и поля.

Тишина ищет берега,
Неустанного берега,
Чтоб к утру отдохнуть.
Как девица печальная,
Бродит, бродит ночами, и
Беззвучные песни поёт.
Руки холодны, руки холодны,
Словно реченька.
Сердце
лёд.


Тишина с похоронными,
В эту ночь с похоронными
За мной с песнями да придёт...

 

распахнутая вечность           

если бы эти бабочки стали бескрылыми,
как гусеницы, лежащие на стекле,
если бы эти бабочки стали бескрылыми
существами, цепляющимися на клей...
они бы маленькими шагами
взлетали внутри  себя в вышину,
они бы маленькими  шагами
бежали к распахнутой вечности,
или распахнутому окну.

 

степной орёл короля смерти

 

                        "и наш перстень на пальце не спит, как младенец".
                                           (пауль целан, "земля была в них")



мы караулим воздух наших сердец,
ты жив ещё, жив ещё,
степной орёл короля смерти.
мы караулим возле наших сердец.
мы ждём, пока придёт
седой человек
и поставит метки.

седой человек короля смерти.

мы караулим запах наших ресниц:
как пахнут они в моменты движения!
и этот запах наших ресниц

тождественен осени.
тождественен осени в любой из моментов года.

мы караулим светочи наших глаз:
кто ходит там, внутри, с фонарями.
кто намеренно газ включает,
чтобы мы дрожали плечами
от разъедающих оболочку слёз.

кто, кто, кто
этот человек,
который своим отражением вмёрз
в наши зрачки?

19 сентября 2009 г.

 

вокруг ни одной войны

вокруг ни одной войны.
пойми
ни одной войны.
весь год ни одной войны

я, кажется, дохну от мира.
холодные сумерки жгут,
гонцов оставляют в живых,
обещанный страшный суд
будет на этой неделе.

аннет, ты вставай с постели.
я болен сильнее, чем ты.
мне в рёбра вонзаются рёбра
кошмарнейших страхов на свете.
откуда, аннет, ты взяла эти
дурные привычки плакать?
мне боли, ты знаешь, по локоть,
и дел
умереть, захлебнуться.
и ставок
на шесть контрибуций,
чтоб платьев купить тебе.

аннет, ты поешь ветчины,
покорми голубей.
сделай хоть что-нибудь, милая,
только вот не болей.
мне говорят ты бледна, как статуя.
такая девочка
худенькая, не статная.
я же тебя не такой оставлял.
аннет, ты пойми, расшатана
психика, воля, страна.
аннет, ты ведь там не одна.
я же вернусь невредим и цел.
знаешь, оставляй-ка ты в письмах пробел,
чтобы я целовал бумагу,
которой касаются твои руки.


аннет, если письма к тебе не приходят
ты всё равно продолжай мне писать.
мне твои письма, знаешь, как чудеса.
как нечто невероятное.
если были б они за плату
я
продал бы пол страны.
это вот только кажется,
что мы коронованы и важны.
у меня сердце выскакивает,
рвётся на три струны,
когда я думаю о тебе.
ты самая большая из побед.

пожалуйста, не умирай и живи.

13 сентября 2009 г.

 

не рыдай мене, мати

не рыдай мене, мати, я ушёл отпевать
сон мой.
не рыдай мене, мати, я вернусь к тебе солнцем.
я вернусь к тебе сонмом
ангелов златокудрых...
я вернусь к тебе, мати,
с гуртом
коней шалых.


не рыдай мене, мати, упаду я в колосья.
упаду я в колосья, напьюся росою,
гляну в месяца проседь

мати, боженька просит
не ходи ты босою.

мати, мати, мне снится всё поле.
поле бескрайнее, пахнет хлебом,
как руки твои пахнет хлебом...
горьким-горьким стеблем
полыни.
не рыдай мене, мати,
не зови да по имени,
я, как смертник, веками
сны мои
не могу обрящити.

мати, мати, не рыдай мене настоящего...

я один да не воин, с дружиной не воин.
я не то, чтоб от боли,
я с ветром вою
воеводой казаков храбрых.

мати, мати, мой конь ретивый,
весь в яблоках конь ретивый...
он хрипящий, он с длинной гривой...

не рыдай мене, мати, не гляди да в оконца,
я вернусь к тебе, мати, слепящим солнцем...

только ты помолись.


1 сентября 2009 г.

 

выдыхая космос

 

лучше выдохни этот космос
из наполненных светом лёгких.
лучше выдохни этот космос,
лучше выдохни этот мир.

мой разбитый веками компас,
мой разбитый ветрами компас

север с югом однажды спутает.

нет страшнее.

лучше выдохни этот космос,
задыхаясь и стекленея,
на ладони седых мирозданий.

и тогда с первым стуком сердца
мы такими родными станем,
как холодные тёмные души
спящих планет.

лучше выдохни этот космос.
лучше выдохни этот свет.

9 сентября 2009 г.

 

расстановка

до нескорого.
копоть августа
разъедает последние клеточки.
вероятно, ты знаешь, легче так...
вероятно, ты знаешь, нечетом
вычисляется всё на свете.


до нескорого.
пыль дорожная
множит, множит нас
на молекулы.
множит, множит нас...
превращает нас
в героинь апокрифов.


до нескорого.
не увидимся.
даже в тамбуре
бесконечного,
безвагонного
бесхребетного

поезда.

30 августа 2009 г.

 

по-дикому одиночить

 

август, август. зонты и спички.
я всерьёз опасаюсь эпидемий простуды.

доктор, доктор, рассадите меня с иудой.
я больше так предавать не буду.

доктор, доктор, мои безумия.
заключаются в рамках ампулы.
и давно, вы знаете, умер я,
умер я...
вмонтирован в аппараты и
искусственные дыхания.

я как лампочки подыхаю
при сотом включении.

дайте мне, доктор, шанс на спасение

больше таблеток и ...

отсадите меня от иуды!

это же просто невыносимо.

я обещаю, что стану худеть,
дожидаться мессии,
пить снотворное, покупать керосин
и по-дикому одиночить.

впрочем,
все эти мысли, доктор,
без адреса и без срока
годности.

 

иерусалим

ибрахим, ибрахим,
скажи мне, где иерусалим?
где твой иерусалим, где твой иерусалим?
где мой иерусалим?
и отчего, ответь мне, ибрахим,
все птицы стали голубями,
все гнёзда стали голубятней,
и неба, как морей, не счесть...?

мы встретимся, иерусалим, пока я есть,
пока ты есть
на этой выжженной земле,
с землёю сплавленной земле,
из чрева вынутой земле,
из чрева медленных галактик.

иерусалим, иерусалим, иерусалим,
ты щуришься в подземных шахтах,
взлетаешь в выкрашенных шатлах,
седеешь на небесных картах...

и самый озверевший варвар
в запястье правом бережно хранит
дыхание твоё, иерусалим.

 

джейн. внутривенно

ну, как ты, джейн?
не вырастаешь из пижам?
я вспоминаю тебя, джейн,
когда один и девять миллиграмм
новокаина

мне вкалывают внутривенно,
или когда перепиваю джина.

моя прекрасная сирена,
мне не престало хоронить тебя
в столь редких снах.

поэтому я прячу в рукавах
записки о поминовении
совсем чужих людей.

о, джейн, я думаю, что внутривенно
тебя оставили во мне...

11 августа 2009 г.

 

ваш рим окружён

для тех, кто предательски отправляется в рим,
для них мы золото своё сторожим.
мы сберегаем его из последних жил,
чтобы они вернулись на наши, на этажи...
и тут мы станем над ними кружить,
матерясь, причитая и каясь:

авель, авель, ну где твой каин?

мы станем невесомы, громки, обтекаемы.

о да, мы так этого ждём.
мы глазницы свои этим золотом жжём.
мы тихонько сидим, не двигаясь на рожон,
а они покоряют рим, находят там хлеб и жён.
мы будем страховать их своим ружьём...
never forget. never-never, ваш рим окружён.

8 июля 2009 г.

 

иллюзия всевозможности

произведения драмы.
произведения для моей и твоей мамы.
чтоб упивались и до слёз радовались.

надо ведь, надо ведь было вас
именно так воспитывать:
без криков и попыток...

без

слов о том, что страшна смерть.

а мы плачемся и сутулимся, пополам
в чемоданы складываем туловища.
мы хрупкие. хрупкие. хрупкие

не разбить.
хрупкость на самом-то деле твёрже ведь.

мамочки, мамочки, как всё высчитывали...
но, пуповиною перевитые,
мы до сих пор-то
в судорогах корчимся
от этого мира со страшной рожицей.
всё не так, как вы нам обещали.


3 августа 2009 г.

 

анна-мария, авария в мире

анна-мария, сестра говорила:
— лучше с короткой стрижкой.
у тебя ведь глаза, понимаешь,
— вышка.
таких-то глаз ни у кого нет.
они умирают в метро, штурмуют буфет...
они не знают, что в мире одном
с ними живёт фея.

анна-мария, сестра говорила:
— возьми свои крылья,
или же их на перья
растащат.
сосед напротив
играет в ящик
уже, наверное,
третий год.

ему-то крылья нужны,
чтобы летать в эти сгнившие,
мёртвые сны.
на своих двоих добираться трудно.

анна-мария, сестра говорила:


не предавай сказки.
ты знаешь, сотни
фонарей гаснут
от того, что мы
забываем сказки.

анна-мария,
чего же ты нынче без крыльев,
и с волосами длинными
и шеею лебединою
так старательно гасишь,
открывая форточки настежь,
фонари
в нашем районе?

31 июля 2009 г.

 

теплоэлектростанция гретта

мой клайд,
твоё сердце онлайн.

ты куришь дорогие сигареты,
и я жить не могу без тебя.

но я ведь не бонни,
а гретта.

я пишу в нечитаемые газеты,
я дышу отравленным воздухом,
и ношу платья пёстрые.

как же мне всё надоело.

я не хочу быть смелой,
я не хочу быть сильной.
не отвечает мобильный,
не отвечает мобильный
всё,
как в песне у группы сплин.
этот дурацкий green
peace
не выпускает из-за кулис
ни одну из актрис
стоящих.
клайд, но сколько же, сколько ещё
ты будешь бросать окурки
в переулках
не моего города?

31 июля 2009 г.

 

маргарет, я умру

я знаю множество таин.
маленьких и фатальных.
мой город плывёт и тает,
срывается громом на крик.
я привык,
почти уже привык
покупать один йогурт.
маргарет,
что же мне делать, маргарет?
яда у меня нет, только марганец.
силы у меня нет, не боялся бы
умереть от удавки-галстука.

маргарет, я ведь столько раз
возвращался к тебе
напуганный и больной.
я умирал за твоей спиной

ты отводила взгляд.
так топят щенят.
так убивают в гетто.
маргарет, где ты?
где ты?

26 июля 2009 г.

 

не эпично

я прячу моё маленькое зеркало
в шкафу с расписными тарелками.
я люблю грека,
и
имя ему гомер.
этот парень не знает полумер,
и не опаздывает на свидания.
он не будет убит и ранен,
потому, что он вечен.
он смотрит на мои хрупкие плечи,
и говорит:

ты не эпична.
ты носишь в кармане спички,
но прикуриваешь от солнца.
у меня же всё внутри содрогнётся,
если я напишу о тебе поэму.
а я ведь с ним только поэтому.

мы сидим возле огромной лампы.
и я говорю:

фонарь.
а он говорит:

человек-фонарь.

нам друг друга жаль, и
друг другом душно.
поверьте, что наши души
значительно глуше
душ из других времён.

и город, как большой и ленивый слон,
умирает от пыли и немоты.
это верно ведь такой стиль

умирать молча.
конечно гомер, ну кто же ещё...?
спасёт наши маленькие миры. 

25 июля 2009 г.

 

enter весна

два мальчика запершись на балконе курят
кто-то изобретает плутоний
кто-то падает с деревянных стульев
родится ребёнок и его называют гурий
назавтра нам обещают дожди и бури
мы всем ответили всех помянули
не спят влюблённые и те которые караулят
шаткий мир перенаселённый улей
с дешёвым хлебом опять обманули
в окне напротив маячит жулик
весна

24 июля 2009 г.

 

intro you

 

я как пёс вижу пёсьи сны.
эта вечность мне давит в горб.
если все дома мои сожжены

я по брови зароюсь в сугроб.
мне мой друг говорил:
ждать пустых
беда.
мне мой друг говорил:
лучше знав гадать.

и хорошие,
худощавые
не найдут хлыща
во мне,
попрощаются.
ощущаемы
все мечты мои,
все шаги мои
предсказуемы.

переменными
и наклонными
нуклеотидами
и нуклонами
вам не вычислить
ничего во мне.
чемпионы вы.
но не я, не я.

15 июля 2009 г.

 

шахта времени

"его сердце не выдержало этой страшной минуты.
он с воплем охватил ноги невесты-жены,
и умер. потому, что умер уже давно"

а. грин. брак августа эсборна


*
как прекрасен лондон
своими холодами.
кажется, темза
струится по каждой вене.
алиса, одиннадцать лет без тебя я.
произошли страшные перемены
в моём сознании.

я знаю, сколько у тебя детей,
какой чай пьёшь ты за завтраком.
я кажусь себе страшным злодеем,
мерзавцем, варваром.

понимаешь, мне даже кары нет:
ни одной подходящей казни,
ни одной смертельной проказы.
разве
есть кто-нибудь хуже меня?

весь мир, как пальто, излинял.
весь мир, как пальто, выцвел.

когда я тебя оставлял

я делался самоубийцей.

я каждую ночь полуночи
жду, как нищий ждёт подаяния.
мне отчего-то думается,
что в тихом плывут океане
высокие небеса.
алисия, я бы сам
выпрыгнул в шахту времени.
солёную-солёную, пенную-пенную.
потому, что высота=глубина.
и одиннадцать лет назад
меня ждёт она.
моя невеста, моя жена.

 

паруса разного цвета

здесь гладят алые паруса
для новых кораблей
стирают паруса
для новых кораблей
пока не придёт грей

он в плаванье весной
пронзительной весной
немыслимой весной
к своей асоль

здесь гладят чёрные паруса
для кораблей тесея
вздыхая и жалея

что нельзя изменить
смерти
как нам жаль старика эгея
причитают гладильщицы

и старательно утюжат
такие необходимые и нужные
чёрные-чёрные паруса

здесь гладят белые паруса
для всех остальных кораблей
чтоб срывали голоса
рыдающие от счастья женщины

они вернулись
наши сыновья они вернулись
наши мужья
целы и невредимы

белые-белые паруса

а в наших комнатах
будет пахнуть
мылом
а в наших комнатах
будет пахнуть
миром
который на самом-то деле состоит из моря
и парусов разного цвета

28 июня 2009 г.

 

Моей прекрасной Сьюзен

Это правда, что тебя зовут
Сьюзен?
Что твой голос высок,
И высок каблук?
Я не узнан тобой,
Не узнан.
Look at the me.
Look.

Ты идёшь в своём
Новом пальто,
И будто выстукиваешь
Мотивы
Beatles.
И если мы сейчас
С тобой не увидимся

Значит не увидимся
Никогда.

Такой красной
Помадой
Твои губы накрашены,
Будто бледность их
Хочешь
Скрыть.

Нет на свете моего
И нет вашего;
Нет на свете моего
И нет вашего

Это правда ведь?

Сьюзен,
Ты не та уже совсем.
Этот взгляд выдаёт
Работу
Сотен систем.
Над твоим сердцем.
И где мне найти
Выключатель клемм
Мирового
Аккумулятора,
Чтобы
Вернуть всё обратно?
И Сьюзен...
Весь свет в твоих зрачках сужен.

18 июня 2009 г.

 

О том, кто помнит Эртрюд

У меня есть время, но нет денег.
Я возьму билет на дешёвый поезд.
У меня есть сердце, но нет денег.
Я уеду в Северную Страну.

Чемодан мой старый истёрт слишком.
Я оставлю его на пустом вокзале.
Чемодан мой старый истёрт слишком,
Я возьму только том стихов.

Я приеду в самый далёкий город,
С голыми высокими деревьями,
Я приеду в самый далёкий город,
Тот, что бел, словно кожа твоя.

Я всю жизнь прошатаюсь по улицам,
Меня будут считать юродивым.
Я всю жизнь прошатаюсь по улицам,
И просить буду хлеба и сна.

Но однажды утром прокуренным,
Когда будет тошнить от снега,
Но однажды утром прокуренным
Я вспомню тебя, Эртрюд.

Прислонившись к оплёванному забору
Какого-то правительственного здания,
Прислонившись к оплёванному забору
Я буду думать о твоей красоте.

И ты знаешь, Эртрюд, может быть,
Ради этой минуты памяти,
И ты знаешь, Эртрюд, может быть,
До сих пор я живу, Эртрюд.

19 мая 2009 г.

 

как в фильме готика

мы с тобою слишком друг другу матери.
беспокоимся до дрожи, звоним сутками.
упаковываем бутерброды,
бежим с сумками
на любые вокзалы и паперти.
мы с тобою слишком друг другу матери...

губы так прикусываем, как в фильме "готика",
прячем в маленьких аптечках антибиотики
от всего, что случится в жизни.

и бережём патронные гильзы.
они нам дороги, словно память
о том, как мы пытались друг друга ранить.

22 августа 2009 г.

 

Мы будем ждать

Мы будем ждать,
Мы будем жить.
Смеяться, когда говорят «рыбий жир»,
Спускаться в метро, и глядеть в мир
Из окон вагона,
С платформ и перронов,
С балконов, с балконов.

Мы будем держаться
За руки и поручни,
Мы будем держаться
За струны и нити.
Звоните, звоните,
Пока голоса наши
Не будете чётко, не будете ясно
Слышать.
В разбитой трубке,
В радиорубке,
Во сне.

15 мая 2009 г.

 

компас сломан

мы с тобою тени
одной башни.
мы с тобою тени,
и нам не страшно.
наша гордость стоит
того, чтоб гордиться.
это как если голодная львица
часами смотрит на лань.

так и мы.

перестань
говорить, что
всё по-другому.
мы с тобою тени
в одной комнате,
мы с тобою стёкла
одного компаса.
и я знаю все
контуры
твоего лица.

это
как лиса
и тетерев:
она хищница,
а он глух.

13 июня 2009 г.

 

печальный сударь

мой сударь печальный,
я к сердцу прижму ваши обе руки...
и нынче, мудрая,
не смогу окончить четыре строки...

какими, должно быть, мыслями
полнится ваша глава...
мой сударь печальный, если мы
до сих пор не знали родства,

то теперь вы мне дороги,
как полуденные обмороки,
как письма чернилами скорые.

я к сердцу прижму ваше обе руки.

весна 2009

 

Утешение

 

Я так боюсь пустоты,
Как самой страшной из казней.
Но большеглазые дамы банты
Так туго вяжут не от боязни.

Не от боязни купец орёт
О том, что бублики слаще сахару.
О том, что скоро все реки
в лёд,
О том, что мир освещаем лампами.

 

смерти нет

потому, что настоящее неоценимо
мы сегодня спим и
завтра торги пропускаем.
мы плачем стаями,
смеёмся стаями,
а умираем поодиночке.
мы ставим кавычки,
как железные ограждения.
войдите в положение

мы боимся ветров.

времена наших снов
ограничены.

наши сны закавычены
кем-то,
кто больше боится
представить себе в лицах
приход черноокой смерти.

нас метром железным смерят
для новых платьев.
всего и только.
а стольких-стольких
для гроба мерят.

*
кровавой мэри

нас

научили,

что кровь


лишь сок томатных

сухожилий.

 

гомер, я так печальна

мне холодно, гомер,
я не могу привыкнуть
к пустоте квадратной комнаты.
когда преступников
признают виновными

их, вероятно,
наказывают
так же.

гомер, что делать мне?
ни в одной из твоих
поэм
нет нужного мне слова.
и снова и снова
илиада
заканчивается
не вовремя,
и снова и снова
одиссея
делает меня грустной
и рассеянной.
я встречаю на улицах
пенелопу, волшебницу церцею
и бога эола.
я очень и очень долго
не могу разглядеть в них
героев.

как будто глаза покрывает темень.

гомер, меня ничего
не роднит с теми,
кто говорит, что тебя
не было.
я бы скорее признала, что
не было меня.

мне хватит одного дня,
чтобы изменить
всё на свете.
но я продолжаю верить,
что светел,
светел парус
корабля одиссея.
а, значит,
есть шанс на
спасение
ещё один шанс на спасение.


18 июня 2009 г.

 

Письмо Офелии Гамлету

Принцу датскому всё простительно
Не невеста теперь сирота.
Гамлет, Гамлет, Вы так восхитительно
Говорили тогда.

Гамлет, Гамлет, да Ваши речи...
Мне милее любых речей.
Но другой целовали плечи
И гляделися в дно очей.

Дайте, дайте мне Вашу руку,
Будто я ворожея какая.
Вижу, смерть нам сулит разлуку.
Если Вы 
значит я умираю.

8 февраля 2009 г.

 

Глаза

 

Какие ясные, Какие строгие
Глядят, глядят...
Два дня и долго ли,
Два дня, два дня
Вот так недвижимо,
Вот так неслышимо
Глядят в меня.
Должно быть, лунами,
Должно быть, юными
Глядят, молчат
Тысячеструнными,
Тысячесветлыми
Глядят глаза.

12 мая 2009 г.

 

Звонница

И кто бы подумал звонница
Спать не даёт глухим.
У врат церковных поклонятся,
И всё на свете исполнится.
Звонница.

К обедне в платке
не верится
Идти, задержав дыхание.
За стенкой сосед женится,
За стенкой сосед селится.
Метелица.

Глядеть, как монах молится,
Будто бы Серафим...
А в клетке живёт горлица,
Да всё в темноту смотрится...
Всё на свете исполнится.
Звонница.

 

Мона Лиза сегодня грустна

Ведь храбрость на самом деле

 

Есть даже в хрупком теле
Любой некрасивой птицы,
Которая поёт некрасиво,
Но взмахивает крыльями сильно.
Или... влюбляется в красоту свирели,
Которую подарили королеве
Самого тёмного грустного царства.
В этом есть какое-то варварство
засыпать, когда наступает ночь.

22 апреля 2009 г.

 

 

О зиме и сыне

Три корабля плюются дымом;
Звучат молитвы и признанья;
Три корабля плюются дымом

Он не приедет никогда.
И словно мать с любимым сыном,
Прощаясь вновь с любимым сыном,
Зима сжигает города.


О, если там тепло и снежно,
И если лампы все горят...
И каждый в шёлковой одежде,
И только за оградой ад....


Ты помни, помни, милый сударь...
м Ты помни, помни, милый сын....
Горят светильники покуда

И здесь, и всюду ты один.

осень-зима-весна 2008-09 гг.

 

 

музыка телефонных проводов. чужие разговоры

 

 

скажи, ну что тебе стоит?
у меня ведь и вправду горе.
такое горе,
что и беда.
ада
ада
не может не быть.


милый мой,
милый мой...
мысли мои
мчатся к твоему крыльцу
роем,
как осы.
рвом
окружен мой дом

мне не выбраться,
мне не спрятаться.
это матрица, друг мой, матрица.
всё угадано, всё просчитано...

щит, иль меч у меня в кармане

не сберечь мне тебя, не ранить.

1 июля 2009 г.