верному другу моему

мой друг иосиф
из города ленинграда,
мне всё чаще кажется,
что не снег опадает, сода
на мои запястья тонкие.

расскажите мне, как бросали
слова горькие
в лица, выкрашенные безумием.

для меня живее людей антонимы,
что поделать мне, как спастись?

ещё год и совсем зарастут
глаза эти пеленой.

у меня нет родины,
нет войска верного за спиной.

этот мир проглотил меня как удав,
и внутри голоса безутешных вдов,
худой девочки в белом платье.

а я так надеялась: он и я обязательно будем ладить.
у него есть север с множеством перекладин,
на которых сияют лучшие из спортсменов

звёзды.

а теперь я, наверное, худший призрак,
из тех, которые жили с вами.

расскажите, иосиф, как называли
те, что сильнее всего любили?

 

soundtrack

так спи в заснеженных карманах темноты,
не верь последним сводкам новостей.
я ухожу,
оставив всё у ног твоих святынь,
я убегаю в красном платье до колен.

 

несказанное

всё, что есть на земле несказанное.
помнишь, как в школьных учебниках: тираны живут казнями,
солдаты всегда храбры и смелы,
твоя душа прячется только в твоё тело.

я не знаю, кто обманул меня,
как посмел он,
только сердце теперь
пропускает в четыре смены
не взирая на лица, приметы, саны
миллионы людей,
сонмы
ангелов.

ни в одной из глав
нет тебя, нет тебя.
нет.

господи мой, боже,
зеленоглазый бог,
сохрани его ото  всех.

на земле, на небе,
в четвертом сне.
если кто-то достанет кнут

ты спрячь;
если кто-то придёт за ним
уведи прочь.

я не знаю, как мне  еще его уберечь.
я так смертна, я так тиха.
я спускаюсь вниз, а солнце летит в луга.

на коленях прошу,
когда время ударит в гонг

забери его теплыми руками в пустой вагон,
чтобы стал он мальчиком, белокурым воином в твоем полку.
пусть его никогда не ударят, ему никогда не солгут.

все, что есть на земле
негасимый свет,
о котором слов не хранит ни один язык.

 

голос заключен

город так прижимается к бесконечным рельсам,
что ночами кажется: поезда стучат свой реквием.
в них живет (не доплыть, не выбраться)
тот, в кого не верю я.
глубоко он в сердце прокрался зёрнами,
и во сне растёт, вырастает в дерево.

голос заключен в прозрачное кружево
телефонных проводов,  и дрожит растерянно.

 

как там был король

не выстрел, поцелуй в спину.
я уеду, а ты обо мне не вспомнишь.
как прозрачные окна в мчащейся скорой помощи
отражают то, что не будет замечено,
так и голос мой, растворенный вечером,
не услышан тобою, нет.

в парке сидит человек,
голуби едят его хлеб.
август завидует счастью,
и вместо хлеба бросает звезды.

если я, оставляя, не возвращаясь,
вытащу из карманов космос,
расставлю на подоконниках сны,
спою тебе песни новой моей страны,
расскажу, как покаты крыши в её городах..
как там был король, и он обратился в прах,
как звали его карл...
вероятно, тоже разменивался, отпускал
тех, кто всего дороже.

 

планеты сонные

волшебство твоего взгляда
спрятано под мои ребра.
на расстоянии километра, двух футов, ярда
я чувствую себя победителем в любой жизни,
в смерти, в спорте.
я знаю, как вертится глобус в твоём кармане,
как он срывается вниз, тонет.

когда снег опадает сахаром

города присылают с бумагами
слова о том, что никогда ничего не было

я становлюсь фонарём сгорбленным.
ты догоняешь меня морем, переулками, портами.

ты целуешь мои стопы асфальтом.
а мне снятся чужие мелодии,
звенящие лампами маяки, карты,
по которым найти тебя в любой точке
можно закрыв глаза, потушив все свечи.
я думаю о тебе, и мне становится легче.
я
статуя, ты дышишь в моём предплечье.
я
дерево , ты бежишь по моим позвонкам.
я
дом твоего сердца, ты мой дом.

 

телефонные провода

я по тебе тоскую.
соколом по небу,
морем по ветру,
машиной, не вписавшейся в поворот.
один, два. камера, мотор, спать.
о чем тебе телефонные провода поют?

на свете есть дерево. у дерева корни.
корни впиваются в юг.
все, кто дорог, не исчезнут и не умрут.

радиостанция зажигает сердце на сорок ватт,
и оно не выдерживает, производит тепло, свет.
как бы было просто,
если нет чувства
 
в организме патрон, заноза,
лишний химический элемент.
удалить и дышать полной грудью
в каком-нибудь амстердаме.

дремлют подводные лодки
в мировом океане.
не задаются вопросом: кто же убил кеннеди?
что, если нас никогда не было?

 

сколько угодно времени

я брошу серьги на счастье
в тихий немой океан.
он так же вечен, холоден,
небесами пьян
синими.
этот мир сделался невидимкой,
в нем нет ни судьбы, ни имени.

есть боль, для которой сколько угодно времени,
скорая помощь времени
всё равно не вылечить.

 

как ты засыпаешь на правом боку земли?

плывёт, расплывается,
укладывается, как красавица,
спать
чернильное пятно на листе бумаге.
год.
мы не виделись с тобой
год.
все друзья скажут одно: смерть.

нет.
нет.

и в моих карманах звенит мелочь.
я осталась такой, как была,
осталась.
ветер беспокоит, тревожит волосы,
осень мешает озёра градусником.

радость моя,
как ты засыпаешь на правом боку земли?
кто целует твою ладонь?

на длинной улице моей так же пекут хлеб.
человек, чьи книги читаю, не жив, но храбр.

а поначалу слово твоё, как вопль.
а молчание
слепому гибель.

я никого за тебя не выдам.

пусть наряжаются улицы в белое,
и дома, как преступники беглые,
дрожат за твоей спиной.

когда весь мир обернётся нагой весной,
ты станешь совсем другим.

 

тайны нет

 

за победу платят всегда дорогой ценой.
если бы вы знали, какие мне снились сны,
как в них засыпал белый-белый снег,
как в них возвращался весёлый чужой сын.

за победу пьют лишь свинец и ртуть,
дрожащими руками несут кипяток ко рту.

я могу из слов сотворить черту,
сделать её взлётной полосой для любого боинга.

на самом деле тайны нет.
человек живёт, а через время становится городом.
вечным римом, холодной венецией голою.

 

автостопом во времени

я поздравляю тебя с каждым праздником.
с первым/последним снегом.
с днём, когда родились конан дойль и вагнер.
мой город смотрится бледным на фоне дома.
от этой весны все сойдут с ума.

какой озябший печальный мим
стучится к тебе в запястья.
ты не пускай его, самым нежданным гостем
там буду я.

войти неслышно в пустой вагон,
и прислониться к стеклу. мечтать.
пройдёт два года. сто, восемьсот
таких похожих и разных лет.
меня не станет, но мысли,
но мысли ведь будут жить,
бежать рекою в коридорах земных жил.

ты просыпаешься внезапно:
свой сотый гол
забил бесцеремонным солнцем в твоё окно
тот, о ком ночью всё пел вратарь.
четвёртая справа
—  моя звезда.

я поздравляю тебя.
самое сложное в мире
ждать.
самое долгое в мире
ждать.

 

чёрный цвет

пока ты меришь шагами чужие комнаты,
вглядываешься в её зрачки: "помнит ли?",
травишься словами и никотином...
пока ты живёшь... я косы плету длинные,
забываю, чем отличаются дни.
меня предают подруги,
телефон никогда не звонит.
мой голос грубее и мысли старше.
когда произносят имя, я думаю:  это не мне,
а другой наташе
хотят рассказать, как прекрасен мир,
как пробегают по трубам холодные пальцы,
как кто-то уходит, и все говорят: возвращайся.
скорей возвращайся.
всегда возвращайся.

пока ты смотришь, как город к зиме разделся,
как он стоит замёрзший, живой, прозрачный...
я трачу деньги, все мысли бездумно трачу.
я становлюсь совершенно ненастоящей.

считаю песни, мелодии,
звуки случайных прикосновений.
и кажется, что не кровь, а вода по венам.

мне так тяжело.

в моей квартире ветер, метели, гром...
я ничего никогда не замечу.
как у лермонтова, помнишь,
нищий просил мелочи,
а ему так искренне камень.
я иногда думаю, что же со мной станет
года через два, через целую жизнь?

пока ты боишься заговорить,
как случайный гость,
с высокой женщиной в красном платье,
я, не укладываясь ни в какие сроки,
бегу на край света, на край земли.
чтобы хоть как-то себя согреть
печальным взглядом чужих людей.

скажи мне, где же, ну где мой дом?
в какой озябший, пустой вагон
тебя впустило вчера метро?
когда ты засыпаешь по вечерам,
в моих стихах все персонажи смывают грим
и облачаются в чёрный цвет.

 

станция мир

млечный путь, опрокинутый в сахарницу,
низкие-низкие голоса.
ветра, пришившие пуговицы
к замерзающим полюсам...
станция "мир", как офелия,
в ледяной воде
слушает сказки тихого океана
состарившись, поседев.

время безумным доктором говорит на африкаанс
и бьёт под дых:

никто  не запомнит тебя молодым.

у женщины в белом  дрожит рука
от невозможности убежать к снегам.

заиндевевший воздух похож на крупу.
там, высоко, никогда фонари не жгут.
влюблённые в космос боятся света,
не принято их за землю сватать.

и ты идёшь с безликой уставшей свитой,
движения медленны и прекрасны.
так планеты своим орбитам
жизнью обязаны.

 

влюбиться в начало века

это как увидеть своё стихотворение
в большом сердце какого-нибудь человека.
бродить за ним, спрашивать:

сколько тебе осталось, сколько?
без тебя для меня ведь не жизнь, вечность.

это как проснуться утром у подоконника,
рядом с блокнотами, телефонами,
посмотреть на дрожащие фонари,
у которых все ночи бессонные,
и никогда не смыкать глаз.

это тайком любоваться,
а потом говорить:

сударь, мне больно смотреть на вас.
кажется, в моем правом лёгком
сотни волшебников прочитали блока,
и бегают в поисках своей незнакомки.

я сейчас задохнусь.

это как ни одной строки не заучивать наизусть,
всегда говорить спонтанно,
смотреть нахальным уличным мальчуганом.

это бояться увидеть темноту дна
глаз,
у которых отсутствует дно,
у которых совершенно другой цвет.
бродить вокруг озера, и не опускать ног,
чтобы вода не до щиколоток, не до колен.

это стать режиссёром чужих снов,
снимать каждый кадр как рифеншталь.
новое слово писать
чтоб один человек читал.
а для других всё равно непроизносимые языки.

это уличную ворону называть не иначе, как иезекиль,
будто она из неузнанной в детстве книги.
это предлагать жизнь, или её отсутствие,
ждать, когда сделают выбор,
и растворяться в толпе
ничего не было.
пренебрегать похоронами, свадьбами.

это как отпущенные преступники

быть в сотню раз свободнее.
смотреть сверху вниз, чтобы все называли гордою,
и не знали, что страшно поднять глаза.

это небо раскрашивать бирюзой,
оттого, что всё оно
дыхание одного.

бежать за трамваем, когда полночь,
и он в депо

забывать всё, что было сегодня днём:
кто глядел в его стёкла, входил в вагон.

это как лежать на земле,
и чувствовать: опадает снег.
засыпает плечи, касается тонких губ.
и дрожать от холода: даже снег груб,
и целует совсем иначе.

это самым непроизносимым на свете вечером
ходить по длинным пустынным улицам,
гадать: вертится, или не вертится
планета в сотне световых лет.
вспоминать, как у дома в детстве рос ярко-красный глёд,
как он был красив, сочетался с платьем.

и сейчас, как в детстве,
все чувства твои бесплатны,
все дороги твои длины.

это оставлять маленькие вокзалы
тихой немой страны.
убегать на край света, за млечный путь,
оттого, что сердце трус, воробей,
не должно петь.

но поёт, громче всех поёт.

 

непроизносимо

знать бы, кому из нас верить.
в моих глазах заключен север,
в твоих глазах заключен юг.

дождь руки, как нежный супруг,
целует.

не произноси моё имя всуе,
не произноси моё имя в клятвах.
пусть все самолёты вернутся обратно,
вагон остановится в третьей ветке.
там, за закрытыми веками,
я смотрю на тебя всегда.
это как мир, из которого не выбраться,
не предать.

солнце выпрыгивает в зенит,
слова из самых печальных книг
бесполезны.

ты как лекарство, для которого нет
болезни,

для которого слаба сердечная мышца.
капиллярами, венами вышит.
еле слышен, едва ощутим.
не произноси моего имени,
не произноси.

 

засыпай

спой о соколах, усмиренных голубем,
о сердцах, лежащих в овраге глыбами,
о несказанном, о невыбранном,
о ветрах на краю земли.
спой мне, мой король, где твои короли,
что оставили  тебя у семи дорог
на погибель мгле, на съедение бурям?
расскажи о том, что мы никогда не будем,
что мы только сон, вызванный морфином.
а я по небу облаками, линиями
соберу на свете все и за светом все
зеркала.
вот, смотри: кожа моя бела,
вот, смотри: зелены у меня глаза.
и, запястье с плечом связав,
созвездием мерцают родинки.
кем же я, мой король, у тебя украдена?
и в каких краях на бессмертие выменяна?
заклинаю тебя именем моим:
засыпай, засыпай, засыпай.

колыбельные буду шепотом говорить.
я сама не отдам тебя, если придёт смерть
ягодами красными на теле твоём сиять,
заслонять тенью сырой свет.
засыпай, мой король, засыпай навек,
пусть приснится тебе холод моих рук,

океаны громкие
пусть приснятся тебе.

 

на ощупь, не касаясь открытых ран

я сейчас открою тайну, никому не говори.
когда-нибудь перестанет
свет твои глаза греть.
мир распахнет объятья, к горлу подступит ртуть.
и никого не позвать уже,
кожей не ощутить.

как если вдвое складывают небосвод.
кто же тогда за тобой придёт?

кто опьянит дыханьем горячих звёзд,
плечи укутает шелком прозрачных зим?
комнаты наполнит запахом чужих стран?
свяжет белый саван широкий снежный..?

на этом свете всё, кроме тебя возможно.

птицы засыпают в апрельском воздухе,
реки полноводные мчатся из моих вен,
скрипка умолкает оттого, что нет нужных струн.

я бы за полночь не отпускала холодных рук.

и, когда перестанет свет твои глаза греть,
на ощупь, не касаясь открытых ран,
как самое дорогое в сердце чужом крадут,
я за тобой приду.
я за тобой приду.

 

Небу твоему к Земле моей

 

(Разговор Адама с Евой, оставшейся на Земле. В присутствии третьего человека).

—  Смотри, моя отрада,
в высоком терему
живёт человек, не знавший о Сталинграде,
он до сих пор воюет войну.
До декабря он безумно занят,
и новый год ничего не изменит.
Вместо икон целовать запонки

как в сотый раз договариваться со змеем.
Смотри, моя отрада,
мы здесь ничего не успеем.

—  Для этого ли осень
золотила мои кудри,
чтобы потом все дороги кроссом,
чтоб ничего не менялось утром?
Для этого ли лето
кормило поля пшеницей?
Милый мой, милый,
Не наклониться,
не прикоснуться
Небу твоему к земле моей.
Как футбол останавливают из-за гибели вратарей

Так и мне без тебя хоть лети с небоскрёба, хоть напивайся ядом.
Я никогда не умру. Это правда.
Во веки всех новых веков.

— Ева моя, Ева,
когда идёт дождь
небеса задыхаются рёвом.
Что же ты не ходишь по этому облаку?
Что же ломаешь каблук на сыром асфальте?

Если бы я не знал Бога лично

я бы сказал, что всё это фатум.

Смотри, моя отрада,
человек в терему орёт, что война
это много фарта.
Что война и мир отличаются только формой.
Отчего же тогда все колени стёрты
от молитв о безоружных, жующих слюни?

Иногда мне кажется, что я окончательно сломлен.
Забываю имена и фамилии, даты рождений, смерти.
Но, ты знаешь, я буду стучать к тебе в окна ветвью
какой-нибудь цветущей яблони, 
целовать запахом хвойных лесов.

p.s. Сегодня же вечером я стану просить у Бога
хотя бы по понедельникам
не оставлять тебе этих печальных снов

обо мне.

 

внутри

почта не приходит и сны на орбите
становятся бесконечными как вселенная.
если все звёзды поодиночке убиты,
зачем ты, земля, целуешь колени мои?

зачем истязаешь холодными бурями?
ты внутри космоса, я внутри.

и небеса, как зрачки, расширены.
тот самый человек
просит кого-нибудь прикурить.

потом бежит, лабиринтам-улицам
не оставляя взгляда, свинца, дыхания.

всё сбудется, точно сбудется.
у нас же вены спаяны.

у нас же руки температурами
не отличаются, и тепло
мы понимаем так одинаково,
что, верно, встретимся за углом.

но почта не приходит.

и глубоко
так дышат...
с детства боюсь глубины.

и забывают на свете всех,
остаёмся мы.

взлетаем медленно, слушаем атмосферами
большое сердце чужой земли.

если умрёшь ты первым
знай:
я внутри космоса, ты внутри.

 

эйфория

за таких отдают полцарства,

 

сжигают дома.
а у меня платье красное.
я чужая мать. чужая жена.

а у меня руки тонкие,
и ладони нежней твоих.
я вечерами соткана
из полей жёлтых и кружевных.

за таких оставляют город
на погибель, седым врагам.

мою любовь называют богом
тихим богом, охраняющим океан.

 

 

о гертруде и нет

отпусти моих соколов,
за домами высокими
умирают пусть сотнями.
чтобы реки усталые
текли тронными залами,
коридорами узкими.

чтоб леса мои до смерти
говорили: мы вдовствуем,
у нас нет больше соколов.

распродай по окну дома,
завтра купим гертруде мы
семь платков
оплакивать сына.
мы найдём ей вино и силы,
во всех спальнях шелка постелем.

она возьмёт себе новое тело,
и уплывёт под белыми парусами.

как ребёнок, с радостью прыгающий в сани,
как дева, идущая за супругом.

никогда не думай обо мне плохо.
что бы ни случилось на этом свете,
как мало ни осталось бы во мне стати.
если не узнаешь меня из сотен
по глазам
узнавай по платью.

 

ток в проводах

когда-нибудь нас похоронят
цветные, чёрно-белые хроники.
мы будем молодыми на плёнках, и
шумными, как ток в проводах.

все реки текут в иордан.

я узнаю тебя по родинкам,
по горячим следам.
недосказанности,
быстрым движеньям...

сотрёт вода

мои сны, небеса...
и ещё одни небеса.
ты как маленький мальчик,
убитый войной гусар.

я узнаю тебя любым.
не за час, или полчаса.
за секунду, за доли секунды.

мой голос срывается,
ночь целует утро.
дышать  и молчать до последнего кадра...

о, как красива земля.

никого нельзя оставлять,
никогда нельзя оставлять.

 

без тебя

 

"моё сердце без тебя, словно дикая птица без неба".
                                      маша макарова


без тебя мои города
не находят своих пустынь,
топят солнце в нагих домах,
не уснувши и не остыв.

корабли мои, корабли
до единого все умрут.
после высохнут и моря;
корабли упокоит грунт.

белой лошадью небеса
обожжённые, в звёздах, в пыли
убегут по чужим адресам,
сломят ветви плакучих ив.

запах осени и лекарств.
тихо-тихо плывёт земля.
не найти мне ни снов ни царств
без тебя.

 

земную память

 

          "под серпом сочны все травы"
                              сплин


под серпом сочны все травы,
перед смертью объятья крепки.
мой король третьего дня отравлен,
угостите барышню сигареткой.

балеринам летать, не падать.
в этом мире нет левых, правых.
только вот мой король украден,

славы королю, славы.

по хребтам безымянных улиц
я пройду, не страшась расплаты.
каждого встречного поцелую,
каждого назову братом.

и растают снега, растают,
обнажённым полям оставив
только память, земную память.

сотворите меня камнем,
чтоб не чувствовать, как он молит
не оплакивать моё горе.

 

только бы мне о тебе знать

и пусть на свете будут всегда дожди,
и деревья небесной камере как штатив.
и поля белые белого льна.
только бы мне о тебе знать.
только бы мне не сменить адреса,
хладной зиме не отдать тепло.
синие птицы, на проводах сплясав,
воздухом давятся как стеклом.

и тишина на усталых плечах
греет ладони, зовёт к огню
столько неба в моих рукавах

люди взлетают, руки в локтях согнув.

улица пахнет как океан,
пролитый бережно на асфальт.

только бы мне о тебе знать,
только бы мне о тебе знать.

 

так светла

я по свету немало хаживал.
все дороги покрыты кружевом
солнца робкого, солнца суженного
в зрачках твоих.

каждый взгляд, словно вечность, тих.
словно вечность долог.
деревья плачут жёлтыми смолами,
сладкими смолами о весне.

тополиный пух
это небесный снег.

земля с морями не разомкнёт рук.
который век уж, который век.

и отпустить их никак не может.
я ощущаю холодной кожей
прикосновение неба к своим плечам.

светла.
так светла не моя печаль.

 

сны видели

губами солёными море
касается дна кораблей,
губами солёными море
целует руки мои.
рухнет ведь
на самое дно сердца.
вот был человек,
и вдруг он решил снится.
вот был человек,
имя его в святцах.

и кажется: он с тобой связан
любым движением,
любой мыслью.

как будто бы вы с ним
разлучены только временем.

древние люди верили,
что время не существует.

земля, уставшая от поцелуев,
кипящих морей, океанов
собирает свои караваны
и уходит на дно, на дно.

если бы на одном
языке
мы сны видели.

 

имя моё

имя моё как песня
нестройного громкого хора,
как земля, напоённая лесом,
как зов на четыре стороны.

не плачется и не жалится,
чужими не произносится.
имя моё останется
у захлебнувшегося  в переносице.

 

исландия

холодная страна прячет сердца свои.
не воздухом дышит. царствами.
ходит босой,
босой.

снег в этой стране как соль.

сны в этой стране, как явь.
по небу облака
вплавь,
по морю города вниз.
тих океан, тих.
много он лет мёрз.

тише любых вершин,
прекрасней твоих глаз.

нет ничего на свете.

 

в морях на моих ладонях

всё эти глаза и ресницы,
опущенные сотни раз как удочки
на дно незабвенного мира.
всё эти глаза. невозможно смело
глядящие в высоту.

в морях на моих ладонях
круглые сутки шторм.

как бедная птица,
обречённая на повтор
каждого своего звука,
человек третий день по кругу
идёт проливным дождём.

и пахнет смородиной
чёрно-белый дом,
задыхается воспоминаниями.

всё эти глаза. будто вёсны ранние
зелены.


касаясь губами плеча,
как четвёртой струны,
человек не находит памяти,
страны без войны,

чтоб остаться там навсегда.

 

медленно

исчезать медленно-медленно, плавно,
целовать в почерневшие от войн губы.
кораблями уплывать в страны,
где дома по весне студят.
где дома по весне красят
чем-то синим.

и пахнет хвоей.
целовать их за нас обоих.

 

прогноз погоды

а у нас погода, знаешь, как будто мир
забыл все свои клятвы.
город резко меняет стиль,
торопится, говорит невнятно.

этот дождь так пахнет сиропом мятным,
словно ты человек и сидишь в шкатулке
с дешёвыми разноцветными леденцами.

остановите землю и уходите сами.

а у нас погода, знаешь, разными голосами
говорит о том, что весна продлится
как минимум миллиард лет.

у меня на левой ладони нет
ни одной линии тонкой
и трамвай дребезжит пожилой эстонкой,
ругается незнакомыми:
мa armastan sind
мa armastan sind

здесь никто не слеп.
мне тревожно так.

 

лето 78

лето семьдесят восьмого выдалось очень жарким,
пахло рассветом до самой зорьки.
цвели подсолнухи, цвели маки.
особая уличная магия.

синие туфли задыхались в пыли.
хотелось кричать и плыть
по тоненьким переулкам.
и никому не было жалко
улыбок, жизни, монет.

как будто мир весь на красный свет
решил убежать в будущее.

и стрелки, в часах прыгающие,
остановились на целый год.
и человек
ревущий турбинами самолёт
запрокинул голову.

лето семьдесят восьмого
осталось в городе
незаметным движением руки,
направляющей все шаги

к небу.

 

пустыня гамада

 

(о фильме хулио медема "беспокойная анна")


а сейчас смотри.
смотри в одну сторону.
эта часть мира
отторжена и оторвана,
с твоих ладоней на землю выброшена,
в чужих снах вымышлена.

и туги пески заплетают косоньку,
будто все цветы сожжены и скошены.
будто все слова без языка сказаны,
живые истреблены казнями.

и рыдай, рыдай, как река полноводная
оттого, что не касается лёд её,
оттого, что всадники лютые
пьют её.

беспокойная анна, успокой меня, успокой.
сотни тысяч голубок
убиты соколом.

сколько мы
в нашем небе
глотаем солнца?

не укрыться
ветрами, тучами,
городами старшими.

страшно нам.

 

двадцать четыре часа

пахнет ночью, мёдом и орегано.
если сплавить руки свои да с его руками,
если воздух вдохнуть поглубже,
уснуть умирающим галлом,
отказаться от привилегий, земель, пожаром
взгляда
не сжигать ни одни глаза...


вот тогда наступает дождь.
и, движеньем ресниц указав,
на край света, который тих,
ты стоишь как памятник, как застывший крик
всех морей пресных, и пресных рек.
и считаешь срок от рассвета к дню,
солнце, спрятав улыбку в клюв,
напевает, как в детстве, good.
божья коровка, из всех блюд
выбери на небе нам чёрный хлеб,
выбери на небе нам светлый рай.
чтоб, когда настало время не умирать,
по инструкции мы сделали, что смогли.
обожгли с десяток подкожных глин,
взорвали с полсотни бетонных стен...
если даже дождь в этом солнце слеп,
что ты хочешь от меня, мир,
мёртвою водою с небес смыв
нарисованные башни живых принцесс?

 

герда

уведите мою герду
далеко за линию маннергейма.
пусть рыдает там и пусть плачет,
и другому кричит: «мой мальчик,
что же сделал ты с нашим миром?
он не свят, не помилован,
сутками в муках корчится».
уведите её обратно. в воображение
андерсена.
пусть там отсыпается.
пусть считает на пальцах и
на линиях правой руки
мои тяжёлые-тяжёлые,
верные, верные шаги
вдаль от её дома,
вдаль от её взгляда.
да, я знаю, я сам у себя краден,
когда я у неё краден.
её сердце вороном носит траур,
бьётся, бьётся в полях и травах,
замерзает в сырых оврагах.
но я враг ей. наверное, враг ей.
моё имя в её ушных раковинах
застывает.
уведите мою герду,
она висит у меня на шее камнем.
я хочу умереть нераскаянным,
слышите, хочу умереть нераскаянным.

 

радиочастотность аорты

царства тебе самого прекрасного.
помни меня всегда.
слышишь, взмахнув ресницами,
реки спешат к морям...

я как немая птица,
как ослепший от волн маяк,
собираю жемчуг нагих пустынь.
и со всех балконов в безумный мир.
закрывая глаза, закрывая,
улетая вниз на ветрах-качелях.


никогда не будет мой свет чёрным,
никогда не будет мой свет кратным
ни одной возможной теперь цифре,
ни одной возможной теперь мысли.

если царств не бывает, если...
мы за так умираем в креслах...
значит пусто вокруг.

всё пусто.

значит мёртво вокруг. всё мёртво.
и напрасно несёт аорта
то, что было когда-то в сердце,
то, что было когда-то сердцем.

на ладонях весна греется,
и согреться никак не может.
и срастается тихо с кожей,
и дрожит.
и дрожит.
дрожит.
каждый нерв в моей памяти жив,
каждый мир в моей памяти жив.

царства тебе самого прекрасного.
срывая несколько тонких жил,
разъединяя голос,
и город насторожив,

ты не оглядывайся теперь, не оглядывайся.

 

оставлены городам

"не возвращайтесь к былым возлюбленным,
былых возлюбленных на свете нет".

                   а. вознесенский



два телеграфа стоят, не движутся
в промокших улицах,
как на постах.
и хорошо, что больше я не увижу вас
в моих коротких, безумных снах.
и хорошо, что больше на свете воздуха,
чем невозможности в срок дышать.
все телефоны вне зоны доступа,
и провода от ветров дрожат.


не возвращайтесь к былым возлюбленным.
они оставлены городам.

как у преступника рука отрублена

невозвращаемы они вам.

 

весна

а весна наступает медленно,
как будто кто расставляет мебель здесь,
как будто кто выключает лампочки,
и смотрит, как свет выскочит
из стекла.

и воздух так кислородом вымягчен,
что, кажется, танечка и не теряла мячи,
и кто-то громко внутри кричит
о том, что окно 
—  электрический щит,
отдаляющий тебя от

весны.

но её дыханием рот в рот
механизмы приведены
в действие.
и просыпается земля в детство
своё,
как спящая много лет горлица.
и с небом дождём целуется
до самого до утра.

и лица касаются, как рукой, ветра,
оставляя навечно шрам.

весна.

ничего не сделать

 

просто оставляют всегда не те.
/чёрная роза 
эмблема печали/
просто слишком бесшумно они уходят,
сколько б не топали, не кричали.

сколько б не упрашивали, не голосили.
даже у титанов заканчиваются силы.

просто забывают всегда не так

очень быстро и очень тихо.
остывают, как чай в четырёх глотках.
и попробуй
найди, окрикни:

не сейчас, не сейчас, не сейчас!
просто оставляют не разлучась.