мембрана

 

и ты уходишь.
гаснут фонари,
взлетает утро,
мои слова приобретают нулевой артикль.

и сны, пробравшись под чужие веки,
цветут пионами на капиллярах.

мне кажется, когда-то вовсе я смогу
в тебя не верить.

не притворяться, и дрожащей, нервной
рукой
не трогать сердце.

что видишь ты
под тонким воском

льда?

мембрана улицы
не может заново создать
пространство-время.

и ты уходишь.

шум метрополитена
звучит холодным вальсом.

не возвращайся.
не возвращайся.

 

19. 12. 11.

 

дар речи

мы  солнечный ветер, столкнувшийся с гелиопаузой,
пустое пространство, заполненное пазлами.
звук, свыше двухсот децибел.

и кто-то наверное ощущает боль,
но только не мы с тобой.

о, этой смелости хватит
ястребов с рук кормить,
однажды свет променять на снег.

и каждый взгляд
это взгляд вглубь,
прикосновение слов к тонкой коже губ.

я никогда не произнесу вслух,
ты никогда не произнесешь вслух.

прах
синих цветов развеют над синим морем.

двумя вселенными, обезумевшими, немыми
мы будем разгадывать эту тайну вечно.
вскрывать мир, пока есть дар речи.

 

о поэтах. игра в слова

потому что сколько бы ни прошло времени,
мы не будем никогда сломанными,
мы не будем никогда брошенными.
это только игра в слова.

построить город, разрушить город,
и целовать
осколки.

как в детстве салки,
как в детстве прятки...
это только игра, игра.

от миллионов трагедий медленно умирать,
преувеличивать значение пустоты.
и нового знакомого объявлять святым,
и находить в нем столько красоты,
сколько никогда не будет.

люди

с патологическим ощущением
вечной непрекращающейся любви.

мы самые несчастные на свете

всё, что нам нужно, есть в нас самих.

о, кто нам даровал идеальный слух...
пусть он отнимет его, отнимет.

 

ничего вечного

открывай
узкие тоннели своих зрачков.
никогда не жди меня, не горюй.
если бы на свете была любовь


она забрала бы август, июнь, июль.

она оставила бы нас в комнате
с голыми бетонными стенами
в середине зимы, которая не заканчивается.

и ничего другого, ничего вечного.

только радужная оболочка
глаз твоих,
в которой все мы почти прозрачные.

в которой все мы из новостных лент
взяты в плен газетными заголовками,
обессилены ломками
по красоте.

в киногерои выбирают всегда не тех:
каждого пятого, каждого третьего.
и где я в жизни твоей?
там нет меня.
и где я в жизни твоей,
что нитями

прошила тело мое
насквозь?

вечная, как мир, боязнь
упасть
на краю голубого шара
в пространство,
пронизанное гамма-излучением,
без права на звонок,
без шанса на спасение.
в молчание, в невесомость.

если бы на свете была любовь

она бы взяла мой голос
в обмен на какое-нибудь незначительное умение.

например писать тихие стихотворения
громкому человеку.

 

и больше нет никого

 

есть такое состояние,
еле заметное, едва уловимое,

когда отпускают пустые гавани
корабли твои,

когда ослабляют браслеты тонкие
объятья крепкие

однажды все ветки метро
становятся ветками
желтой мимозы,
выброшенной из окна.

и вот вагон, и все люди в нем

одна натянутая струна.
звенит вокруг
как в открытом космосе.

и мчится поезд твой
сквозь расстояния и времена.
и мчится поезд твой,
и ночью дарит себя снам.
о, как не страшно в сумраке темноты?

от  первой до последней станции
на небе нет ни одной звезды,
и в море нет ни одной звезды,
и в мире нет ни одной весны.

и больше нет никого.

 

воздух

ты знаешь,
я, наверное, пробовала
все возможные и невозможные лекарства.
но я помню тебя.
и там, в тридевятом царстве,
я бесцельно брожу по улицам,
смотрю длинные-длинные фильмы:
вот плывут по городу вольным стилем,
кто-то оборачивается,
и его движение,
еле заметное прикосновение
к воздуху, холодному и погасшему,
выдает в нем тебя вчерашнего.

у каждого ведь должна быть тайна,
и меня иногда о ней спрашивают.
но как я им расскажу,
что сердце мое вышито
словами, тобою сказанными,
что я человек без кожи,
и самыми нежными,
самыми осторожными
объятьями

можно убивать меня.

 

четыре

как бабочка из гусеницы
в многоквартирных домах вырастают ясени,
и мы идем, и туманы осени
цветут вслед.

досчитай до четырех: ничего нет,
досчитай до четырех: никого нет.

озябшие озера души твоей сковал лед.
и несколько шагов

словно шелковый путь:
плывут, плывут караваны моих букв,
на разных языках
говорит закат.

я знаю, мы попрощаемся,
и ты будешь весь век искать
противоядие от чужих слов.

и мы идем,
и неровным швом
за нами бежит время.

и рассыпаются
стихотворения
на сотни сорванных в сыром саду
роз.

 

точка невозврата

когда предаешь человека,
вдохновившего тебя на столько мыслей,
потерявшегося в глазах твоих тихих весен,
как в полуразрушенном лабиринте...

это как стайеру говорит спринтер:
беги без меня длинную-длинную дистанцию.
очень медленно.

когда предаешь человека
акациевыми
вечерами,
несвоевременно,
удаляясь темными переулками и дворами

к точке старта,
точке невозврата,

где самое первое "я очень тебе рада"
звучит совершенно особенно.
где небо наполнено звездами
одинокими рыбами,
и сухое дерево мыслит себя яблоней.

когда предаешь человека,
одного, до сотворения мира тобой выбранного,
ветрами, морями тебе вверенного...

как можно верить себе?

нежный шум

долго-долго гляди на север,
уводи под руки свою веру.

уводи по тонкому льду,
расписным полям,
пусть обрушится нежный шум
на дома, где тебя не ждут.

пусть в домах поют, будет много света,
не придется никому прятать
слезы от расставания,
слезы от расстояния.

 

некоторым людям необходимо

некоторым людям необходимо
знать,
что завтра их маленькие
и большие сбережения
будут очень дороги,
и все кризисные явления
пройдут где-то далеко,
мимо;
и сумма неприятностей,
случившихся за день,
будет меньше,
чем в аналогичный период
прошлого,
позапрошлого,
и других лет.
некоторым людям необходимо
восемьсот
серий фильма
о том,
как живут
симон и симона
в маленьком доме,
в штате  аризона,
как она любит выращивать
розовые тюльпаны,
как он медленно, но верно
становится чемпионом
всех мыслимых и немыслимых соревнований.

некоторым людям необходимо
иногда умирать в собственной ванной,
наедине с призраками плохого прошлого,
никому ничего не обещая,
ни у кого ничего не спрашивая.

некоторым людям необходимо
два окна с непогашенным
светом зеленой лампы.
иногда три окна.

а мне нужна только темнота и тишина;

ощущение,
что у самого дна,
под тонкими ребрами,
похожими на ветви боярышника,
сердце, как рыба на берег выброшенное,
прекрасное в своей агонии,

помнит тебя.

 

окна на южную сторону

отчего так давно забыты
песни, которые учили нас не сдаваться,
песни, которые ночью на темных станциях
мы пели чужим поездам?

и где-то в затерянных городах,
чьи названия из телеграмм,
в светлых классах
с окнами на южную сторону

до сих пор звучит:
"я так хочу быть с тобой.
и я буду с тобой",

но телефонные провода оборваны,
и не услышать знакомые голоса.

мы не помним, что там, на земных полюсах
только и снов, что о наших сказках.

на самом краю детства
снег падает на платье ассоль.
и у нее столько храбрости, столько сил.

неважно
высок, или низок старт,

на обратной стороне политических карт:
"дальше действовать будем мы".

но отчего все не случается,
где ошибка? с началом какой зимы
мы стали замерзать на теплых ладонях времени?

зачем помимо сердца и имени
нам нужно что-то еще для счастья?

в небе белые флаги,
стучит в запястьях
группа крови.
стучит, стучит.

мы захлебываемся
одним на двоих дыханием.

мы не выбрали этот путь сами.

и маленькие девочки,
перебирающие пластинки холодными руками,
становятся кем-то другим,
не нами.

 

безошибочно

забывай, как ветра осыпают звезды
над балконом моей квартиры,
как я не могу сомкнуть глаз
до утра,
и всему верю.

забывай, как выглядит мой силуэт
с расстояния, которое не является расстоянием,
как над окнами я развешиваю гирлянды,
как рассказываю о том,
что космический телескоп
видит светлячка в любом конце света,
как безошибочно запоминаю карты.

забывай мои фильмы, книги, музыку,
руки, что холодны.
радиостанции, у которых нет волны.

забывай моменты, когда мне очень страшно тебя обнять,
оттого, что через два миллиарда лет
млечный путь растворится в сияющей андромеде,
и, даже если мы, как другие люди,
станем говорить о любви бесконечно долго

никакого не будет толка.

 

молчаливого сердца

на самом деле кто-то из нас обязательно снежная королева,
кто-то из этих людей, идущих по белому свету, кай.
и неправда, что душа моя на расстоянии тела
от тебя.
прощай.

как в старом кино актеры учатся нас прощать.
как в старом кино часы переводят в полночь,
никто не ищет себе пристанищ,
уходят грустными в темный последний кадр.

и мы, герои детских забытых игр,
стоим в пустой бесконечной комнате,
слушаем радио на чужих языках.

смотри, как мир прячет лишние карты
в своих рукавах,
смотри, как он кормит сытых,
и бьет со спины слабых,
как он никогда не предоставляет выбор.

и вот однажды взрывная волна накрывает север
сердца.
твоего молчаливого сердца.
останавливаются поезда на станциях,
течет река.

это только кажется, что нужно всегда отпускать,
когда просят.

 

на внутренней стороне рук

смотри: на внутренней стороне рук
холодным воздухом дышит невский
проспект.
здесь навсегда зима, и так нежно-груб
город.
и я представляю: вот ты,
устав от моих историй,
от незнакомых улиц, флагов

идешь на запад.

и проплывают субмарины
тяжелыми облаками,
по их железной коже
стекает дождь.
бледными-бледными вечерами
бегут звуковые волны.

помни. помни:

первый шаг принадлежит сильным,
все на свете принадлежит сильным.
и только любовь принадлежит слабым,
и только любовь принадлежит странным.

 

сильнее слабых

песни, с которыми никто не знаком,
которые никогда не услышат,
бесконечно звучат за твоей спиной,
делают нас старше.
и в этом есть какая-то вечная
глубина.
под искусственными гирляндами
падает в обморок медленная моя страна.
и нет сильнее слабых,
но мне так необходимо знать,
что где-то севернее плеча
полноводные реки
так и не научили тебя молчать,
так и не научили птиц пролетать низко.

наверное, я ничего не боюсь,
но у меня не будет второго шанса:
я так и останусь на пустой остановке,
вглядываться в неровные линии
хрупких земных деревьев.
а невообразимо далеко
на перилах ровных
растет красный-красный глет,
моя сестра забывает, как выглядит
сотканный тонко снег,
и мы сидим у холодного окна,
смотрим: вот обжигает воздух
девяносто восьмой год.
он длится долго-долго,
он не хочет нас отпускать.
все как в другом кино:
этот странный свет
софитов-фонарей.

я всегда с тобой.


что нового? в мире строят бетонный
рай.
и слишком много проводов, рекламы,
мы так беспомощны, разобщены.
я не могу ничего сделать:
вокруг моих внутренних замков
кто-то выкопал широкие рвы,
и никого не впустить, не выпустить.

 

теплоемкость

на самом деле я знаю,конечно знаю,
что все многоэтажные дома одинаковы,
что расстояние измеряют не метрами,
сутками,
и звезды называют именами любимых
женщин.

но только женщины уходят,
а звезды вечно
будут объединять легкие атомные ядра
в тяжелые атомные ядра,
и, по большому счету, им все равно,

что где-то
у кого-то
тихо идет жизнь.

все относительно:
ты запоминаешь, как кожа роз
летит сверху вниз,
а кто-то помнит твои холодные руки.

и в мире столько любви,
столько любви,
что, срывая сроки
очередного конца света,
кто-нибудь не выдержит,
и, достав гранату,
взорвет все наши дурацкие идеалы.

мир каждый вечер уходит спать,
и я знаю, что очень мало
теперь думаю о тебе.

но вот представь:
тепло, которое миллионы лет
пробиралось к звезде HD 496,
столкнулось с отрицательной теплоемкостью.

 

закон сохранения энергии

 

                      "Смерть стоит того, чтобы жить,
                       Любовь стоит того, чтобы ждать"
                                              В. Цой


*
наверно слишком поздно с тобой говорить.
ничего не исчезает

закон сохранения энергии, просто память.
когда корни деревьев впиваются в воду, тонут

они остаются там навсегда.
невероятно сложно. мне есть, о ком плакать,
но некого ждать.
и я не сплю по ночам от того, что так не люблю дни.

я знаю, как офелия сходит с ума,
как идет она сердце свое хоронить,
как бродят звезды в глазах ее
уже семь веков.

я из другого мира. мира взорванных переправ,
мира отчаянных, срывающихся вниз
по одному щелчку.
и земля вертится, и таков закон.

у меня не было никого,
кто сказал бы мне выбрать путь.
и я знаю только одно:
на самом деле нет темноты, есть свет.
и смерть стоит того, чтобы жить.
и любовь стоит того, чтобы ждать.

 

плывет самолет

и как я одна ко дну
иду, задержав дыхание...
так плывет самолет,
турбины его стихают,
пилоты его молчат.

оставленный город
глотает туманы,
думает, что он ленинград.
задыхается, захлебывается.

последняя на земле любовь,
последняя на земле смерть.
какие ночи на той стороне глобуса...
все звезды, что светят тебе, украдены.
мы были такими разными,
мы стали такими разными.

и улицами узкими
бредут, как немые узники,
все песни мои о тебе.

смотри, как сентябрь спел:
яблоками на землю дни.
смотри, как устал, поник
мой давний-давний сон.

и как я одна ко дну,
минуя каналы вен...

у меня не осталось ран.
вот видишь, ты был неправ.

 

забывать

я думаю, что в детстве
ты был грустным ребенком.

уходил к реке, не спал по ночам.
и только в каком-нибудь
девяносто шестом
ты увидел меня во сне.

я тогда жила в маленьком городе,
где было много огней,
завороженно слушала,
как звучат поезда.

верила: если кого-то ждать

он обязательно возвратится.
с войны, из другой страны,
из глухой темницы.

не оставляют ведь тех, кто ждет.

если бы время вернуть назад.
кажется теперь совсем ничего нет.

я думаю, что в детстве,
за свинцом век
какого-нибудь памятника
ты видел целый свет

маятником
мчалась луна от меня к тебе.

а теперь что же?

всего лишь бег
на разных дистанциях,
разных меридианах.

мы не увидимся.
и в оконных рамах
будет молчать зима.

 

Тихо Браге

Тихо, Браге,
На плечах Земли засыпает Прага.
Как печально: всему отведены сроки,
Люди из прошлого
это мы.

У времени много места,
В застенках его тюрьмы
Плывут корабли, дребезжат трамваи.
Мы имени вслух ведь не называли,
Не ждали его,
И рыдать
не плакали.

Мы жили под глубоким небом,
Стеклянными лампами,
Мы жгли огни на пути к рассвету.

И только за закрытой книгой
Становится ясно:
Гензель потерял Гретель,
Айвенго никого не любил.

Все, во что ты когда-то верил
на дне,
Превратилось в ил.
И мы, как самоубийцы, стоим у цветных перил
Двадцать первого века.

 

танаэльв

и не добраться мне до тебя,
как двадцать лет на метро. пешком
полжизни.
и сигарет

тонкою линией опоясывать шар земной.

начинен патронами ангел мой

со световой скоростью
уворачиваться сумей.

и разговаривать
годами длинными как немым,

а потом просыпаться от холода

это были совсем не мы.

и ты живешь где-нибудь у реки,
холодная танаэльв
глядится в твои зрачки.
и тебе много лет,
ты стар как вечный седой сизиф,

и я одергиваю ладонь, задеваю чужой рукав.
под одеялом земных трав

спи, моя радость, спи.

*танаэльв
река в норвегии

 

утром через десять веков

три тысячи восьмой год.
на крыше машины рассыпан град.
ты закрываешь глаза и чувствуешь:

там, далеко... пианино, вальс...
на школьном дворе обязательно кто-то плачет.

не утешай этот мир, мы жили в другом:
корабли забывали в сочи
свои якоря.
мы писали письма.

и ночи видели, как темнело сердце

не дозвониться никуда
в рукаве сосудов.

теперь и ты один.
каждый час украден.

а тысячу лет назад...
я бегу...
мимо люди, дома, парады.
акация так цветет, что можно сойти с ума.

и та особенная улыбка, спрятавшего в карман
море.

наверно, ты был счастлив,
но тогда...
что я могла сказать предвечному миру?

три тысячи восьмой год.
как много минуло фильмов.
воспоминания совершенно другой формы.
мы знали, точно знали:
наверху север,

и мы живем на краю света.
и  взгляд случайного прохожего
для меня сюита,
и можно засыпать вопросами,
как снегом,
ничего неизвестно.

три тысячи восьмой год.
тишина из воска.
и тает, медленно тает.
невероятно близко.

я знала: ты повторишься.

 

за время, пока мы не виделись

за время, пока мы не виделись
выросли чьи-то дети,
земля нагляделась на солнце,
как нелюбимые друг на друга.

я закрываю глаза, и вижу,
как рядом с тобой дышит
бескрайний лес,
как его деревья
врастают в твои сны,
обнимают ветвью.

и через много лет
за тебя заплатят
на переправе реки стикс
все, кто знал и помнил.

а руки океан обжигает солью.
как он глубок.

как твои ресницы
соприкасаются и дрожат.

за время, пока мы не виделись,
я разучилась тебя не ждать.

 

андромеда

а представь, как андромеда
зажигает свои огни, не гасит,
как все звезды там можно собрать горстью,

как наш самый забытый август
какого-нибудь 1003 года
раскрашивает яблоки алым
в их прозрачном холодном городе.

и снег парашютами белыми
летит во все стороны,
летит во все стороны,
летит во все стороны.

как красиво.

представь: там живет человек,
и глаза у него синие.
он засыпает в бескрайнем море,
слушает слова непроизносимые,

смотрит на небо: нет у него покоя.

там, за нейтронным полем,
за поющими невпопад квазарами
сияет мелодиями старыми,
жемчужное ожерелье
млечный путь.

есть ли там,
есть ли там кто-нибудь?

 

плыть

я обязательно что-нибудь напишу тебе завтра.
о том, как слова плывут по реке сердца,
как небо василькового цвета
встречает на финляндском вокзале.

о том, что улыбка
экзамен
на прочность.
так вечно
не может быть.

задержи дыхание,
и мы будем плыть.

и мы будем плыть
сквозь здания государственных служб,
самый последний этаж,
через улицы, длинные как серпантин,
миллион денег, минут,

один
бесконечный спящий чужой перекресток.

задержи дыхание. я обязательно что-нибудь напишу тебе
как снега аляски
прикасаются к теплой сырой земле.

я так сильно люблю тебя, что не преодолеть
ни один рубеж.

 

колыбельная

спи. до августа осталось
много синих ночей.
тихих песен, ключей ото всех дверей.


спи. нет на свете полей белей,
цветов тяжелей.
как они пахнут!

спи.

в пустыне несут верблюды на спинах своих тюки.
они придут, отдадут июню звезды, что далеки,
луны, что глубоки, желты

в странах чужих порты.

спи на перинах большой невы.
где-нибудь далеко, как мы,

небесные ангелы падают в облака.
спи, вот тебе и моя рука
она  как морям река,
как стихотворениям всем строка,
как матросу неведомые берега.

спи. до августа пройдут на земле века.

 

беги

сколько бы времени не прошло беги.
кем бы не был ты на земле
беги.
забудь все имена, не подавай никому руки.
беги.
сквозь небоскребы, последнюю высоту...
беги.
не слушай их печальных песен,
не умирай от нежности и тоски.
беги.
как зверь, покинувший тайно силки
беги.

не становись никогда, ни за что другим.
и где-нибудь на миллионном километре,

содравши до крови колени в детских играх, как нимфа спит
та, ради которой ты не дарил никому любви.


бумажные корабли

бумажные корабли не доплывут к антарктиде,
замерзнут в белых руках млечного пути.
телеграммы остановятся посередине,
слова так и будут в сердце чужом цвести.

и телефонные провода
оборвут слезы на том конце.
я не знаю, как передать,
что чувствую,
когда время целует твое лицо.

 

не холдена

 

[по роману "над пропастью во ржи"]

милый холден,
здесь ничего не происходит.
никто не играет в шашки,
не переворачивает дамки.

небо чувствует себя мёртвым,
никогда не меняет цвет.

я ведь раньше хотела тебя забрать
в этот мир из осколков звезд.

он затерян в такой пустыне,
что и мне туда не пробраться.

на свете всем когда-нибудь исполняется двадцать.
всё, что было, теперь не в счет.

милый холден,
в сердце моём сад.
а ещё есть друг,
он так на тебя похож.
только я не знаю,
смог бы он пережить
исчезновение уток в центральном парке.

весна оставила нас в гримерке,
ушла на сцену: цвести,молчать.

холден, холден,
отчего когда деревья в саду покрывает лед,
обязательно кто-нибудь приходит туда петь?


p.s. дети, которых ты удержал, став взрослыми,
возвращаются к пропасти,
и прыгают вниз.

 

 

 

пока смерть не разлучит нас

пока смерть не разлучит нас
обернись.

и даже тогда, оставляя спать,
обрывая нить...

как боязно под дождём тонуть.
я живу, мне кажется,
уже восемьсот
лет.
и мне незачем,
некого совершенно ждать.

лишь изредка дерево расцветёт,
солнце на плечи уронит воздух.

знаешь, в мире теперь совершенно другие казни.
люди дышат в клетках, никому ничего не рассказывают,
забираются на самые высокие этажи.

я не помню, как город наш был сожжён,
я не помню, кто мы теперь, где ты.

обращается в свет латынь,
срываясь с моих губ.

кто из нас двоих так прозрачно-слаб?
кто из нас двоих позабыл другого?

сон движений, тишина, бесконечность слова,
беззвучное падение в горячие мириады звёзд.
пока смерть не разлучит нас.

 

люди, которых ты знала в детстве

люди, которых ты знала в детстве,
врываются в память бесцеремонно,
говорят: "мы пришли, у нас изменились лица,
мы не будем с тобой петь, за тебя драться.
мы едва-едва тебя помним".

а потом уходят,
сорвав рубежи, зачеркнув грани,
будто кто-то действительно их прочь гонит.

люди, которых ты знала в детстве,
живут теперь совершенно другой жизнью.
читают не ваши, не ваши книги,
не освобождают на улице от туфлей ноги.

кто же их забрал у тебя, заменил одного многими?
где найти город в девяносто девятом году?

мы сидели у реки, нашей медленной реки,
кто знал, что они уйдут?
на другом берегу кизил превращался в лёд.
всё вокруг замирало, моё окно
в день, когда был дождь,
становилось дном.

и река несла деревья,
топила по горлышко тополя.

если не осталось их, что осталось внутри тебя?

 

синие ирисы

что скрывают эти молчания у телефона?
глаза
синие ирисы,
фотографии крупным планом?

напевы старинные, незнакомые...
и в каждом сне твоем
словно дома я.

так страшно все забывать.

не хватит марок; река укроет, не принесет
телеграммы из подсознания.

я просыпаюсь от взорванного сердца:
там, далеко, кровь вышла из берегов раны

твоей.

представь: всю оболочку земли стереть,
оставить плавиться в лаве
стебли цветущих роз.

вот так я чувствую себя,
когда думаю, что тебя нет.

если бы я знала, как музыку сотворить из нот

я бы все равно выбирала слова.
слова.

чтобы каждым дыханием целовать
память твою.

 

четырнадцать неоконченных стихотворений

 

1.

вопрос, на который не существует ответа.
ты сделан из звезд,
заключен в соту.
дорога наверх оказалась трудной,
друг мой.

2.

к бескрайним степям монголии
я прикован ветрами гулкими,
усыплён вечерами шелковыми
в хара-ус-нур.

и селенга высокими водами
не поднимет меня над городом,
не разбудит меня,
не опрокинет меня в весну.

3.

нет на свете чудеснее песен,
что поют расставания после.
как звезда покидает космос

всё на свете имеет голос.

4.

сохрани мою тень,
как частицу немой темноты.
сохрани мою тень,
как немой сохраняет следы
чьих-то губ на своих неподвижных губах.

5.

какие вам пели колыбельные,
чтобы вы становились такими сильными?

6.

и вот в один момент рушатся стены здания.
исчезают города близкие, города дальние,
будто никто никогда и не ждал её.

7.

а, быть может, в каком-то фильме
мы остались, юны и смелы
и в каждом кадре земное тело
соприкасается с нашими стопами.

8.

я, как рыба в воде,
нем, нем.
среди вымытых дождём стен.
среди сотканных миров, схем
я скорее жив, чем мёртв, но

у системы не бывает ошибок.
и я всё-таки  оставляю выбор,
я в сотый раз оставляю выбор.

9.

небо над берлином рассыпается у меня в кармане.
передайте привет моей беспокойной маме
из какого-нибудь холодного ноября.

наверно, это такой город,
где ничего не останется от тебя.


10.

вот он, поезд, который не разобьётся,
самолёт, который не упадёт.
на правильном расстоянии от солнца
в твоих зрачках заключен свет.

11.

всё, что во мне строится
домами многоэтажными,
всё, что во мне высится,
всё, что во мне гасится
выпорхнуло галками

на твою ладонь.

12.

а зима заключает в круг,
и скармливает, как хлеб, снег.
и целован устами всех
мир.
этот год, как безумный мор, слеп.
выбирает не тех, и мертвит не тех.

13.

там, далеко, гуляет седой вербер,
с медалистами олимпийских игр,
с матерями, родившими преждевременно,
с редакторами еженедельников. 

они закрывают глаза, аксиомы статики
не позволяют нам стать ими.


14.

это было много фильмов тому назад.
юг жалел, кипел морями,
плакал всю ночь навзрыд.
и тебе четырнадцать, ничего кроме.
главное вслух не проговорить.

и тебе четырнадцать,
и твои вёсны
пахнут музыкой.

кто-то там хотел
встретить живым
две тысячи первый год.

 

выбирать не твои страны

лучше любить эти тонкие кисти,
на которых видны вены,
запоминаться походкой лисьей,
выбирать не твои страны.

лучше молчать,
как один в поле воин.

не сниться тебе, славному.
лучше расцветать по весне деревом

сломленным.

 

полярная ночь

 

а. блоку


*
полярная ночь
горьким соком черники
уходит на дно
глубоких зрачков.

и, если мы связаны бесконечной нитью, 
и, если между сердец шов...

полярная ночь остывает галькой
у ног ундины, добравшейся к морю, в мир...
а ветер настойчив, ему никого не жалко,
он ищет новых странствий, и новых стрел.

и трансформаторы засыпают
ток ноль.
полярная ночь худым спринтером прибежит за мной.

возьмет в охапку,
отбросит в тысяча девятьсот,
где александр мой ровесник,
где бьётся в судорогах белый сад.

и что сказать ему?
две войны, тёплый август, рсфср,
петроград.

и умирать так не нужно, так больно,
как небо вброд.
зачем всё вышло? разъединяет свет.

асфальты, магистрали
прядут, прядут.

полярная ночь
героем без имени оградит
плечей беспокойный твой небосвод.

 

трижды

только вот бы я о чем хотела спросить,
неужели ты не видишь как тихий свет
не позволяет мне не думать о тебе?

но что ждать

значит в сравнении с тем,
чтобы не иметь надежды?
 
о, что за мир,
здесь принято отрекаться трижды,
всегда здесь принято отрекаться трижды.

 

всё повторится

всё повторится через шестьдесят миллионов лет.
тебе захочется умереть, но ты убежишь спать.
укутаешься страницами скупых книг,
останешься у тех, кто вовеки свят.

глотать свет.

всё повторится через сотню других людей.
таких же, как ты, чужих близнецов.
и к вечеру спрячут шелка в лицо,
и жизнь пройдет, не узнают цен
на всё, что вечно.

ударом точным

тебя разбудят и позовут:
ундины помнят, соседские дети ждут.

 

небо моё курт

так простреливают мочку уха
с расстояния в десять метров,
наполняют карманы порохом,
поджигают огнём, рассыпают ветром.

я не чувствую музыки вместе с куртом.
кто из нас живой? кто из нас мертвый?

кто из нас летит над рекой вишка,
поцелуями вышит?

твоя последняя весна
сережкой в небе чужом висит.
и солнце желтое
высший сорт.

красивые милые
имени не произнесут.

утро глаз твоих. небо мое, курт.

 

союзпечаль

 

я влюблена в страну, которой нет.
когда-то в детстве я смотрела, как она спит.
о, как берег ее военно-морской флот,
и пламенел у сердца громкого алый флаг...

зима жалела, не могла разомкнуть рук,
весна рыдала, был бульвар бел.

но пришел август,
сорвал с петель
двери. 

и с тех пор каждый чувствует себя старым.
хемингуэем, сартром.

всё было наоборот:
юрий гагарин умер и улетел.

soviet union, под кожею юных тел
звучат твои песни.

 

цвет слов

марина, что вы наделали, марина?
не исчезают с земли, на которой гунны
певали свои веселые песни,
бежали к чужим женщинам

через сотни вёрст.

в москве так темно и тихо,
а вы в тарусе, грустная, в полный рост
глядитесь в воды седой оки.

к вам однажды придет он
с совершенно глухим
сердцем.

не скажите ему ни слова:
ни старых стихов, ни новых.

 

тихих чужих обмороков

тот, кто любит всегда живёт,
остальные в воздухе погребены.
славной революцией окружены,
спят в каркасных лодках
за тридевять голых земель.

а время идёт,
раковины моллюсков превращаются в мел.
деревья алчут с юга ветра, горячих смол.

если ты никого не ждал,
как  будут помнить,
что ты был?

 

искусственная немота

быстрее всего привыкаешь к лицам.

так сатурн утопает в кольцах,
так юпитер ветра глотает,
и седна бежит за сватами:

"эта крошечная земля
обладает осиной талией
и ключами от всех дверей".

как же мне позабыть, стереть?
как не помнить, не знать, не видеть?

снег всем улицам мышцы сводит.
я не выдержу, не смогу.

и солдатские сапоги
по израненным спинам лестниц.

на свете нет ничего прелестней
искусственной немоты.

 

самым добрым и самым нежным и самым храбрым

убивают самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых.
будто бы война вырывает адама ребра:
"ты не сотворишь жены,
и она не достанет саблю,
и не перережет глотку
смертям на свете всем".

снег идет,
расставляет мир по своим местам,
приносящий вести нем.

пьют деревья соки, поля рассыпают хлеб.
я ведь с детства не отпускаю ничьих рук,
никогда не оставляю на долгий срок.
для меня весь мир как вишневый сад -
он цветёт немыслимо, невообразимо..
цветёт, цветёт.

кто же выбрал этого мальчика наугад?
кто же смог сколотить ему тесный гроб?
как он бледен теперь, как безумно слаб.

и слова в тишину, и рука
стебель.

мне не нужно жизни, не нужно турецких сабель.
я не стану звуком, рыданием, воплем,
неприкаянным безымянным взглядом.

я оставлю в памяти непроизносимым словом
самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых.

 

теория струн

моя память слаба и я никого не помню.
мы с ней, кажется, год в чёрном море тонем.
мы с ней, кажется, вышли ко всем тупикам на свете,
и не видели только войны и смерти.

я иду пришивать рукав к рукаву и к платью.
она ждет годо, собирает мечи и латы.
а годо стоит и жует табак у соседней двери.
для него мы ещё не родились, уже поседели.

 

сотканный шелкопрядами

в центре всех орлеанов
ливень неугомонный.

и двадцать световых лет
ты стоишь промокший.
по радио говорят:
как красив джесси оуэнс!
он так бежит...
стадионы рыдают в голос.

печаль моя навсегда осталась.

я знаю: ты не умрешь,
а меня очарует старость.

байкало-амурскую магистраль строят.
моя мама  маленькая,
ходит по миру в строе.
мой папа старше её и на крыше курит.

их никто такими не вспомнит.
я думаю, что вселенная
уместилась бы в одной комнате,
в комнате сердце тьмы
под присмотром конрада.

не забывай обо мне.
за цветными гирляндами
лежит снег,
сотканный шелкопрядами.