Оставленные

Господь покрыл эту землю льдом.
И мы идем, но не двигаемся вперед.
Идем, потому что вокруг лед,
В ногах шелестит снег.

И не остановиться
учили так.
И не оглянуться. Иди в такт.

Но если когда-нибудь захочется перестать,
И ты упадешь обессиленным
У земли хребта,
И ты упадешь обесславленным,
Ни одни уста
Не поцелуют во имя твое воздух...

Закрывай глаза и приходи на наш праздник.
Темной-темной ночью
На праздник оставленных по пути.

 

Ваня

Подожди, подожди, Ваня,
Пока зарастут раны,
Пока отпоют песни...

Стоишь ты на кухне тесной,
Глаз отвести не можешь.

Проходит десятилетие,
За ним еще одно лето,
За ним еще одно лето.

Меняется мир и платья
Другие теперь носят.

Тенями асфальт вышит
От кленов больших высоких,
И гаснут в моих окнах
Один за одним люди.

И кто-то берет ведра —
Вычерпывать в лодке маки...

И так циферблат соткан,
Что время не разобрать.

Но только ты ждешь, Ваня,
Когда сквозь твои стены
Начнут проступать звезды...

И в тесной чужой кухне
Взлетаешь на небеса.

 

два человека

и во мне все время живут эти два человека:
один — слабый, другой — сильный.
одному — славы,
другой...
унеси его.

унеси его от меня подальше,
ведь не нужен он никому.

ему бы только тихо кого-нибудь обнимать;
плакать, да так, что все внутри обрывается.

и когда кто-нибудь с ним встретится  —
все бегут,
так уродлив он.

и я не знаю таких стран,
и я не знаю таких зим,
где был бы он безнаказанно жив.

унеси его.
и, ладонь разжав,
как ты делал это уже не раз,

посади на кухне. включи газ.

 

Замысел

 

Неприветливый северный воздух
Поднимает опавшие листья,
И они застывают как звезды
В мире, что никогда не творился.

Что остался в замыслах Бога
Тонкокожим вертящимся шаром,
Исчезающим в сне глубоком
Как только Бог открывает глаза шире.

 

киты

оттого, что северные киты,
оплетенные лилиями с юга,
ищут и не находят красоты;
слепнут, в надежде увидеть друг друга...

хотя бы сквозь пелену.
и вечером, уходя ко сну,
падая на холодное каменное дно...

станциями метро
утром по выходным
любуются поезда.

бабочки, покидающие сады,
дрожат на перилах эскалаторов.

и где-нибудь в старости,
ночами прохладными
ты гасишь свет.

как прежде ты гасишь свет
на дне.

 

шел дождь

просто представить,
что тебя никогда не было,
что история земли

в принципе сложилась иначе.
под огромным прозрачным куполом
ни одну вечность

шел дождь.
и вода пела:
не плыть. ждать.
и ничто не двигалось.

так весной
застывает на мгновение небо,
так зимой
достает оно свои сабли,
больно ранит снегом худую спину.

просто представить,
что ты не был никогда ничьим сыном,
не взращен ни одним домом,
и все эти земные вдовы
не о тебе плачут.

но глаза так настойчиво в темноте ищут
глаз прекрасных.
что делать мне?

 

все на свете

и я надеюсь, что все у тебя хорошо:
ты так же чувствуешь музыку в свете фар машин,
вздрагиваешь от прикосновений.

вспомни: был обыкновенный
день,
ветра дули с юга
и телефон
звонил на самой далекой улице
неизвестного континента.
вертелись глобусы и спала планета.

я так ждала, что ты обернешься.
но навсегда весна,
спеют вишни.

ты слышишь,
как они превращают белый цвет
в красный цвет,
умирая?

и только какой-нибудь ночью,
не повторяя
ошибок прошлого,
на том конце провода
растворяет
звезда
одну за одной
вселенную.

и мы молчим,
падая в красоту мгновения,
наблюдая за бесконечностью скорого рассвета.

и это молчание словно все на свете.

 

шелест

и чем останется любовь твоя?
пустыми комнатами в тихом здании,
где каждое окно
напоминание
о воздухе, который заключил
в себе
весь шелест
всех деревьев.

о воздухе, который помнит, что касался
твоей щеки в далеком детстве,
и знает, как однажды солнце
рассыпется на составные части.

и чем останется любовь твоя?
больным, несчастным
ударом сердца лишним
в одном из лучших
миров.

где ты, скажи мне, где ты?
радость моя, нам заменили кровь
на воздух.

слышишь шелест?
так абрикосовые сады поют.
слышишь шелест?
так абрикосовые сады твою

узнают нежность.

 

темнота

на улице темно, любовь моя.
на улице темно, любовь моя.

и небеса вонзили якоря
в сырую землю.

о, тысячи безумных армий
безжалостного одиночества
погибли на войне со мной.

я помню столько дней
как наступает май
под черными бровями.

 

миф

мир это только миф,
рассказанный мне тобою,
услышанный белым снегом,

первым соленым снегом.
так тишины корабль
плывет по глазам печальным.

он знает, как мы не тех встречаем,
он знает, как мы не тех ждем.

добрые миротворцы хранят за спиной ружье,
смотри как добрые миротворцы хранят за спиной ружье.

 

Праздник

 

Мой друг, был какой-то праздник.
Сады так небрежно роняли розы.
И мир вокруг
волшебство модернизма.

Иди по комнате, прочь иди.

Твой город никогда не спасет Юдифь,
Твой город никогда не спасу и я.
А праздник длится, все фонари горят.
Цветут персиковые деревья.

О, притворись безжалостным старым вором,
Который однажды украл картины
У этой улицы нелюдимой.


Необратимо.
Как все на свете необратимо.

 

мирами скорыми

а если где-нибудь наши звезды
называют другими именами?
ты только представь:
наши звезды названы не нами.

и плывут они,
слушают термоядерные реакции,
млечный путь осыпается по весне акацией.

ты прости меня, что чужими лицами
я смотрю на тебя так холодно.

говорил ведь ты, повторится все,
повторится все
и мирами скорыми
над покинутыми, оставленными
городами старыми

мы промчимся и не заметим.

и ничего настоящего на свете,
и ничего настоящего на свете.

 

март

смотри, как статуи обветренными губами
глотают неба дрожащий флаг.
разбит мой флот.

античные герои,
спящие в городах разрушенных,
оставляют тебя в покое,

коридорами душными
ты идешь.
так устал, устал.
и непроглядная пустота
на многие километры.

а помнишь в марте
я не знала, как прикоснуться к твоей душе?

 

вечность

о не привыкай ни к кому
на свете нет ничего святого

и в обнаженном весной крыму
из льда составляют слово
вечность

а может в другом городе
а может в другом времени

мы замкнутыми системами
изолированы от внешних драм

о человек он смывает грим
о человек как безумен он

 

всегда

слишком много поэзии:
всё вокруг
говорит, не умолкнет.

я люблю людей, которые так молчат,
что от напряжения дергается жилка
у виска.

и на свете как прежде: рассвет, закат.

рассвет.
закат.

а земля
одинокий кит
всё плывет много-много лет.
не обернулся, ушел лот
орфей оставил смертям эвридику.

и я ищу повсюду этот взгляд дикий
загнанного зверя,
человека, которому некого
кроме меня
терять.

медленно падает в моря ртуть,
засыпает королевская рать.

 

тишина

о, мой возлюбленный ясноокий,
на расстоянии одного крика
смотри, как становится камень хрупким...
я оставляю тебя.

словам, разлукам,
неточным календарям,
оглушенному снегом городу.

и мы будем дрожать, как нагие сироты,
и мы будем искать
не найдем друг друга.

радиостанции охрипнут и перейдут на шепот,
книги будут читать книги,
и вспомнит кто-то

как ты долго называл моим именем
тишину, уходящую комнатами пустынными.

 

замечать

когда-нибудь кто-нибудь станет вами.
утром наступит на кафель ванной,
уйдет на работу
по шумной улице,
перестанет замечать,
как земля двигается
возле круглого желтого шара.

этот кто-то не плачет от точных глухих ударов,
нанесенных неосторожной тенью
прошлого,
беспокойного и потерянного.

 

мир твой

и вот, крутым кипятком заливая раны,
говори медленно, надевай черный.
это только книги разделены главами.

а люди... о чем они?
а люди... куда они
уходят, не возвращаются?
напевают моцарта среди капельниц,
забывают моцарта,летят вниз.

все время что-нибудь происходит.
а представь: вокруг холод.

пустое пространство, лишенное энтропии.
и ты падаешь в снег первым.
за тобою падает, поет север,
бесконечный до краев север.

и кто-нибудь другой совершает выбор,
и кто-нибудь другой открывает мир твой.

 

если долго смотреть на море

если долго смотреть на море
можно увидеть,
как эти волны
прикасались к другим волнам,

которые становились затем дождем,
и наполняли влагой
квадратный дом,
где ты живешь уже много лет,
разламываешь утром горячий хлеб
нового дня...

и обжигаешься, понимая,
что будет он без меня.

 

нежность

не возвращайтесь.
о, не возвращайтесь
с исцелованными чужими людьми запястьями.

очарованные другими песнями,
покинутые, грустные
не произносите имя моё без устали.

и россыпью звезд выстрелит
онегин.
ленский в снег упадет лицом.
один человек говорил,
что я люблю мертвецов
и вымышленных персонажей.

но кто же даст мне такую нежность,
как поэты,
спящие в колыбелях
своих слов?

никто из них единожды не солгал,
никто из них единожды не покинул.

когда земля, где вы плачете,
замерзает, стынет,

они укрывают ее шелком,
сотканным ангелами на небесах.


печальный гамлет приводит меня в сад:
"есть многое на свете..."

и цветущие деревья как белый град
на плечи осыпают нам белый цвет.

 

согреть


что же делает тот человек,
когда спелой вишней падает магистраль
вдоль стекол его окна?
не сестра ведь и не жена,
шумная, огромная, отрешенная.
летят машины,
вуали черные
перебирает ночь.

я словно вымышленный персонаж,
меня не существует на самом деле.
и нас безжалостно разъединили.
читай вслух.

что же делает тот человек,
когда обнаруживает, что он глух,
что напрасно прикасается музыка
к барабанным его перепонкам?

и какой бы я ни была громкой,
и какой бы я ни была тихой, -
он чувствует только других,
и титры
плывут по его рукам.

и разным земным полюсам,
и разным земным городам
зачем же вверили мы друг друга?

зачем же верили мы в друг друга?

и как ничтожно мало, как бесконечно много
моих в тебе слов.
январский воздух убаюкивать снег устал,
и мчится, мчится,
с жадностью голодных
приникнуть к твоим устам.
и не напиться ему во веки.

вот время разбирать на дрова лодки.

 

Безысходность

Мой милый, милый, мне так грустно:
мимо
удары сердца моего.
Плохой боец, ничтожны шансы.
И не проститься, не остаться.
Как скоро Рождество.

Бессмысленность всего на свете,

безысходность.
Как скоро Рождество?

И грубые снега над нежною Москвой
склонились.
Дрожащий поезд в глухую повесть
летит, летит.

Никто на свете не виноват,
что нам приходится забывать,
друг друга заново забывать.