январи

я сдаюсь, мой друг, я сдаюсь.
нам некого бояться, кроме самих себя.
быть  может,

в младших классах нам прививали грусть,
быть может, за окном теперь январи,

всегда январи.

и вечер вешний
случайный сбой,
в двоичном коде:
один, ноль, один, один.

сердце рыбой под лед уходит,
никто его не освободит.

 

неравенство

но обнимая воздух
каждый раз ты обнимаешь шепот
ушедших до, пришедших после.
ты думаешь, что человек,
на самом деле остров
и океан вокруг, наполненный словами.

и ты идешь туда, где целовали,
любили где, до обморока, жадно.

на улице темно, прохладно.
надень-ка свитер, чтобы не простыть.

я никогда не буду как они любить,
то, что во мне, сильнее, беспощадней.
и я стою как мир в твоей парадной,
далекий неизвестный мир.

 

о простоте и сложности

да, мой друг, жизнь оказалась проще,
как сочинение во втором классе.
здесь нет обжигающей вечной любви,
только цветение риса...
и все как долгий бессмысленный праздник.

да, мой друг, жизнь оказалась сложнее,
как лучший роман кафки.
яблоневый сад или снег белеет
за окном

все пройдет. ничего не жалко. 

 

присутствие

что есть медленная наша земля?
она вертится, превращаясь в золу.
засыпают, воздух запахом серебря,
деревья цветущие. так утрат
не сосчитаешь.
только открыв глаза,

ты видишь, как самолет поднимает трап,

как он летит, раздваивает крылами время.
я не знаю, как называют это

неизбежность, судьба, карма...
только я возвращаюсь к тебе,
все время я возвращаюсь к тебе.

бывает идешь по шумной глухой москве,
смотришь под ноги,
вспоминаешь что-то из прошлого,
поднимаешь взгляд
вот он ты,
в каждом слове неосторожно брошенном,
в каждом движении быстром...
во всех языках, нотах, числах.

 

небесным полем

и вот мы были.
не знали боли.
в автомобиле
небесным полем
летели к свету.
теперь нас нет, и
мы все сказали.
там, на вокзале,
в жутчайшей давке,
когда так громко,
что перепонки
звенят.

но кто услышал?
но кто запомнил?

ответа нет.

 

притча

 

и я знаю, что высшая добродетель
любить, не требуя ничего взамен.
но помнишь в детстве
нам рассказывали притчу о сеятеле,
что с ним стало, когда мир постарел?

что с ним стало, когда никто не верил,
не прорастали зерна,
когда каждый брал в руки плевел
и убегал с восторгом?

 

психогенная тишина

(стихотворение написано мною для романа "фарфоровый воздух")

один два восемь четыре девять
психогенную тишину нарушает робот
что вам нужно чай или кофе
что вам нужно чай или кофе

мне необходимо избежать авиакатастрофы
во внутренней монголии
не то чтобы имеется в виду географическое наименование
просто кажется мое сердце хочет открыть все краны
просто кажется мое сердце давно стало ненастоящим
и хотя оно сделано из живой ткани
это не то сердце которое тоскует по океанам
родной земли

далекой родной земли

 

полки

ни дыма, ни огня
такие здесь края.
ни веры, ни тоски.
идут, идут полки.

шуршит, поет листва.


скажи мне в двух словах,
что видели они
на том конце земли?
кто плакал, кто рыдал,
когда их провожал?


мне руку не разжать,
и сложно объяснить.
мне с ними уходить.

 

не упоминай

какая тихая большая ночь,
как складывается в нее пространство.
и я иду, за мною дождь
неслышно, будто бы боится.

и я иду.
за мною ты
и сотни километров.

я знаю все. я помню все:
как спящий в юрте
расскажет наизусть снега,
как ждут влюбленные звонка
и ненавидят время,
как вышивают ружья армий
родные имена...

но только не упоминай,
вовеки не упоминай

о том, как я хочу забыть.

 

поколение

станешь ходить в одиночку,
не доверять снам.
только ведь небо лучше,
чем твоих глаз синь.
только ведь небо
аэроэкспресс,
он довезет всех нас
к тем, кто давно исчез.

станешь ходить в одиночку,
смотреть в упор,
как человек,
которого выбросили за борт,
отрешенный от бессмысленных праздников,
находок, потерь,
как человек "из тех".

станешь ходить по тропам,
по которым никто не ступал,
новой планетой называть вокзал.
где люди лишь только путники,
пылинки в ночных огнях,

и ты среди них продрог.

дом, работа, работа, дом.
рыба в озере, озеро затянуто льдом.
космос дышит и без тебя, космонавт,
а ты, просыпаясь, приходишь в земной анклав,
где грустные балерины сидят на ступеньках,
пьют чай,
и самое лучшее
промолчать.

 

Маленькое стихотворение о большой войне

Бывает идешь мимо башенок и подъездов,
И все так тихо, и все так ладно.
Закрываешь глаза
видишь кресло,
А на нем дед Максим, и в руке ладан.

Что он разглядел за чертой, в синей дали?
Как мы не умели ждать его и не ждали,
Как мы не умели помнить его и не помним...
Кто мы, не узнавшие войны,
Не глотавшие сырой земли комья?
Кто же мы, идущие как чума по свету,
И найдем ли мы того, кто ответит?

 

все на свете пройдет

помнишь тех самых людей, которые говорили
"мы с тобой навсегда.
все на свете пройдет
камни сотрет вода,
солнце погаснет, луна умрет,
высохнет клен под твоим окном.
мы с тобой навсегда:
длинной полярной ночью,
коротким полярным днем.
августы, сентябри -
времени больше нет.
этот огонь горит
во веки веков,
миллионы лет
ничего для него не значат"?

и вот ты идешь по улице теплой ночью,
смотришь, как деревья

вонзаются в небо ветками расписными.
где эти люди?
они забыли твое имя.

 

вокзалы

ну вот мы остались с тобой одни,
как ангелы, брошенные на снег.
здесь так бело,
и куда ни гляди

будешь смотреть вверх.

здесь так бело и
мерно стучит
пульс.

а помнишь ты говорил
"я никогда сюда не вернусь.
этот город пропах сургучом, смолой,
он пропитан насквозь дождем.
и как бы ни было тяжело

я забуду о нем".

но только вокзалы гудят, брат,
но только вокзалы
всегда позовут назад.

 

ничего кроме

ты говоришь, что любовь — это зависимость,
она делает человека слабым.
мы стоим на  краю ноября,
мир затоплен листьями,
и твой взгляд
корабль.

если выйти из моего дома

слева можно увидеть круглосуточный магазин,
такие бывают в любом спальном районе.
и вот там всегда стоят люди,
каждый из них один.
солнце в многоэтажках тонет.

кто-то хочет купить сигареты,
кто-то
дешевый алкоголь.
хоть что-нибудь, хоть за сколько-нибудь...
стоят и не поднимают головы.

они надеются: это поможет забыть,
что на свете существует любовь,
и ничего, кроме любви.

 

не умри

я знаю, ты помнишь меня одну,
грустную, занавешивающую окно.
это не наша война

брось оружие, уходи ко сну,

смотри, пропавшим без вести не темно.
пропавшим без вести не холодно в безызвестности,
их белые глаза похожи на льды арктики.

они не заражены нашими песнями,
не ходят маршрутами наших карт, и

никак не найдут выход.

я знаю, здесь ведь нельзя
ни смеяться, ни плакать:
ничего лишнего, ничего искреннего.

город из воздуха соткан,
дрожит телевизионными вышками.

и только слова мои, что снега вешние
тают в равнодушном пространстве аллей парковых.
и люди плывут как планеты внешние,
и каждый из них с осажденными портами

внутри.

не умри здесь,
только не здесь.
прошу тебя, не умри.

 

вслух

все как прежде: цветет на окне герань,
кинофильмы заканчиваются в двадцать два ноль ноль.
только помнишь соседского мальчика?
он перестал
оглядываться, когда причиняет боль.

только помнишь девочку,
что жила у большого дерева?
ее больше нет.

и на месте ее дома растет сад.

все как прежде,
как десять удивительных лет назад.

в воздухе до сих пор
мечется ветер того листопада.

перед тем, как мы станем людьми
с потерянным взглядом,

перед тем, как погасят внутри фонари,
давай просто постоим рядом,
будем смотреть друг на друга, курить.

будем смотреть друг на друга и помнить,
как в заснеженном девяносто седьмом
мы приходили в большую комнату,
и нам казалось, что за стеклом
трудные сражения, в которых мы победим,
путь, который завершается на небесах.

знаешь, если ты останешься невредим,
больше никогда не произноси этого вслух.

 

теплохладность

мы проходим мимо
плачущих на карнизах,
мимо горя мира,
бросающего нам вызов.

мы не утешаем
тех, кто опечален,
бедных мы не знаем,
растеряно пожимаем плечами.

мы проходим мимо, мимо нелюбимых,
каждому
свое, зря ангелы трубили.

мы монеты копим, и они как копья
ранят нас однажды,
нет у нас надежды.

носим в сердце стужу,
как мы равнодушны,
как мы непреклонны
в этих городах сонных.

падают небеса синие,
нет от себя спасения.

 

это они разбудили нас

и мы стали солдатами этой войны.
пока вы плачете над золотом,
выходите из окна,
пока вы наслаждаетесь глупостью, пошлостью,
разбиваете святыни в прах

мы просыпаемся,
мы идем со свечей в этот вечный мрак.

мы открываем наши сердца,
как вы открываете двери в своих домах.

и ни один плачущий у метро человек,

и ни один отчаянный,
летящий в горячий снег,
ни один несчастный, брошенный, одинокий
не останется без тепла.
только не в этом веке.

только не в этом мире,
разъединенном вами,
обескровленном войнами, равнодушием,
неискренними словами,
только не в этом мире,
где вы проходите мимо больных и бедных.

мы победим, ведь нам страх неведом.
мы победим,

ведь нас научили сражаться
цветущие деревья,
в городах, отравленных радиацией,

солнце, всходящее над развалинами дамаска,
шумящие горные реки, молчаливые фрески;

девочка, играющая шопена в разрушенном доме,
влюбленный юноша, что помнит наизусть лишь один номер,
старик в лохмотьях, подающий милостыню сидящим на паперти.

мы победим, ведь на нас глядят наши и ваши матери.

где-то там на небе они шьют белоснежные рубашки с длинными рукавами,
где-то там на небе они произносят молитвы дрожащими губами...
и не останавливаются. ни на день, ни на час.
мы их слышим. это они разбудили нас.

 

по-настоящему

небесные незабудки
роняет весна на шпалы,
и ты в потертой джинсовой куртке
ждешь поезда. опоздал он.

ты ходишь как сомнамбула по перрону,
перебираешь в кармане мелочь,
а где-то в душном узком вагоне
все думают, что ты с ними едешь.

все думают, что ты вышел в тамбур,
пройдет немного времени
и вернешься.

девушка, приносящая телеграммы,
греет дыханьем на правой кольца.

она-то знает, что накануне
бросала в почтовый ящик:
"приезжайте, он, кажется, умер.
я не могу поверить, что это по-настоящему".

 

мир одинок

падает лунный свет в моря, касается дна.
мир одинок, как человек,
которого выгнали из его страны.

мир одинок, как ты
несколько дней назад.
помнишь тот самый вечер,
когда поезд не приходил,
а ты долго ждал?
вглядывался в темноту
как летучая мышь,
и все казалось,
что в открытом космосе ты стоишь.

и все казалось
нет ничего,
каждый лишь позолота,
трепещущая душа,
запертая на земле
как в клетке.

рядом бездомная женщина
двигала по асфальту
пластиковую тарелку.
так грустный бог,
чьи глаза ослепли прошедшим летом,
поворачивает планету.

 

не шути вот так

всю ночь, не смыкая глаз,
вглядываться в темноту.
бежать, даже если огонь погас,
дышать, даже если повсюду ртуть.

но нет, не шути со мной,
не шути вот так.

два ангела идут из кино
и их засыпает снег.

как поздно. горят в окне
лампочки прошлого века.
остался один лишь подвиг, иного нет.
в мире рекламных плакатов и быстрого ветра

сложнее всего любить человека.

 

Прощай

Прощай. Здесь помнят друг друга всегда.
Не так, как в твоей стране, где земные носят тела.
Не так, как в твоей душе, где яблони отцвели,
И падает белый дым, касаясь едва земли.
Прощай. Все в мире в итоге умножено на нули.

 

поговори со мной

холодная вода полощет в реке камни.
на земле медленно тает иней.
когда-то и мы с тобой станем
летать над рощею тополиной.
когда-то и мы с тобой станем
мерцающей тишиной.

и вот ты выходишь на следующей станции...
поговори со мной.
поговори о том, как мы были правы,
выбрав однажды жизнь,
как падали в дикие травы,
стояли, едва держась,
за воздух.

в окнах танцует ночь.
как поздно
все начинать сначала.

но где-то в городе за полярным кругом
у деревянного выгнившего причала
поет продрогшая птица,
что стала твоей душой.

 

никого не жалко

как долго наступала темнота,
как долго шла она за нами следом.
мы прятались в чужих сердцах,
стояли на краю рассвета;

мы всё бежали...
дальше от реки,
глотали золотую пыль.
и вспоминали лишь во сне
о тех, кто уходил.

так много лет,
ты слышишь, много лет
мы увядаем в этой давке.
и все рассчитано на то,
что под конец нам будет никого не жалко;

что под конец мы будем гнить в космическом дыму,
укрытые нездешним снегом.

ты говоришь, что бог забыл о нас,
не помня имя бога.

 

поэма чужих городов

 

1

мегаполисы — города одиночества.
нечего
здесь стоять и курить.
нечего всматриваться в дорожные указатели,
завтра мы
превратимся в звездную пыль.
слишком много синего,
и твоя печаль
растворяется в этом цвете.
мегаполисы
города одиночества,
все мы здесь в ответе
за тех, кого приучили
быть грубым, быть грустным
(самая сложная из всех азбук).

2

вот мы и встретились. ну, давай, рассказывай
что сутками стоишь в очереди
за их словами
ненужными и неважными,
что приходит человек и руками нежными
разбивает сердце твое всмятку.
как мы выжили здесь?
безумная игра в прятки
с собственным отражением в зеркале.
твой взгляд изменился.

а помнишь как в марте под тонкими вербами
мы просто смотрели на небо холодное?
начиналась весна.
в глубокие реки летели огни
чужих поездов,
что спешат на север.

сложно поверить,
теперь все не так.

3

мегаполисы
города одиночества.
переменный ток
заключен здесь в твоих сосудах.
не проходит суток,
как становишься ты одним из них.
белый снег
опадает на руки, на лицо...
слишком быстро вертится колесо
сансары.

мой друг,
ты выглядишь потерянным и усталым,
как герой того самого фильма,
где все потом оказывается телешоу.
и реальность как лабиринт,
выхода из которого не нашел ты...

4


пропахший одеколоном дешевым,
с тонкой кожей, скрывающей вены,
с глазами цвета полыни,
стоит ангел и окликает тебя по имени.

но ты не слышишь.
но ты не слышишь.


5

мегаполисы
города одиночества.
здесь никто не лишний.
просто каждый сам за себя.
просто каждый сам для себя
и альфа и омега.

правда
что есть жизнь?
это всего лишь жизнь...

не закрывай глаз,

смотри в глубокое подсознание.
так, как если бы верил, что не утонешь,
падая в атлантический океан.

 

вот и вы

вот и вы,
не увидевшие двадцатого века
с его газовыми платочками, долгими сентябрями...
вы так одиноки, как будто край света
проникал в вас дыхательными путями.
вы так одиноки, как будто с молоком матери
усвоили только свое имя.
и ангелы
небесные математики
с трудом назовут вас живыми.
вот и вы, чьи лица освещены пламенем
моргающей лампочки
со станции метро "василеостровская".
мы идем вслед за вами, и
земля одиноким островом
плывет, все плывет по пути млечному.

 

Микроэпохи

И мы уходим, как уходит дождь из сада
За вами следом.
А помните давно когда-то
Был вечер, пахло сумраком и хлебом?
Холодные срывались звезды,
И падали, и разбивали блюдца.
А мир застыл как мальчик у киоска.
Его просили ждать,
Сказали, что вот-вот вернутся.
Просили не оглядываться и не помнить
О том, что много тысяч лет назад
Бог посадил его на подоконник,
И прошептал:

Да будет свет.

 

когда ты говоришь

когда ты говоришь
"я ненавижу все,
что связано с этим вымышленным миром,
с его грязными трамваями и тупыми кумирами,
с его вечно заканчивающимися сигаретами..."

ты думаешь

"как темно. и ее рядом нет", и

когда ты говоришь

"солнце только звезда,
не умеющая ничего.
а людям лишь бы купить
продать...
где то самое волшебство,
что нам обещали в детстве?"

ты думаешь


"ее нет, и это конец" и

когда ты говоришь
"мы все только прах.
вот, посмотри, как я рассыпаюсь листьями
на чужих руках.
все, чего мы достигнем,
все эти крошечные открытия,

они так ничтожны,
хочется встать и выйти
с балкона на улицу поутру"...

ты думаешь


"без нее я ведь все равно умру".

 

о любви

ты ведь знаешь, это время оно условно.
в действительности все,
что бы ты ни написал, будет написано о любви.
о том, как без нее человек превращается
в цветок сломанный,
о том, как без нее грудой металла
становятся корабли.

все эти цифры, флаги,
люди в метро, дорожные указатели,
киоски со свежими газетами...

есть только один механизм,
приводящий в движение мир.

деревья дрожат от ветра, и
рядом ты


жив, но мертв.

                                 
бисер

понимаешь, никто не остался прежним.
кто-то фотографирует их вечные свадьбы,
кто-то делает из воздуха нежность.
кто-то ломает систему, кто-то ее строит.

а вчера я видела сашу.
грустную, убитую горем.
представляешь, умер какой-то
ее случайный знакомый.

я даже не помню имени.

знаю только, что он спасал
на вокзале девушку.
мир за поступки берет недешево.

понимаешь, больше всего задевает счастье,
придуманное, чтобы не помнить прошлое,
чтобы был некий глубокий смысл
в этой искусственной коме,
в работе с восьми до пяти.
 
а ведь однажды наступит момент,
когда нужно будет уйти.
 
я раньше думала, что это несправедливо.
как так? либо вечность, либо ничто.
но потом все эти уставшие лица
под раскрытым цветастым зонтом,
социальные сети с тысячами ненужных слов...

рано или поздно они точно проснутся
с мыслями о самоубийстве.
и все наше поколение рассыпется,
словно бисер,
так и не совершив ничего великого.
и пустота как единственная религия.
 
тот парень, что не дожил до двадцати пяти,
он смог бы, наверно, нас всех спасти.

 

август

я знаю, мы не увидимся больше.
поверь мне, это что-то вроде шестого чувства.
но только я расскажу о том,
как города становятся пустошью,
как перегорают все лампочки,
что когда-то сияли внутри,
как не замечаешь главную из утрат.

наверное прав ты
ничего нет.
а если и есть
нам просто не говорят.

как, знаешь, маленьким детям
запрещают слушать несколько аудиокассет
с неприличными песнями.
про вино и войну,
про то, что кто-то повесился
от любви.

ты видишь, словно море шумит ковыль.
мне почему-то больше совсем не жаль,
ты представляешь, вообще никого не жаль.

быть может, вечность гораздо проще,
ничто не является абсолютной истиной.

далеко или близко мы,
живы или мертвы
— все одно.

уходя на небо
по дорогам своей страны,
мы в итоге поймем,
что так и не были никому нужны.

 

совершенно иные ноты

просто так бывает:
разный мир окружает нас и
идет дождь.

больше я не могу ждать.
вокруг станция метро опустевшая,
здесь везде лед,
и поезда полвека проходят мимо.

никто не знал, что лето сделает нас другими.

я помню в детстве, в одну из этих незаканчивающихся суббот
я убежала вечером к реке и думала: через много лет

я стану старше и приду посмотреть,
как она звучит

возможно, будут совершенно иные ноты.

знаешь, я возвращалась. все как прежде:
холодная красота минора.

только я больше не слышу музыки.

разве мы
не созданы чтобы быть счастливыми?

я живу теперь в другом городе.
здесь все время цветут сливы,

накрашенные женщины ходят с собачками по вечерам.
я не знаю, о чем написать тебе.
все это словно кто-то отсоединяет одну из клемм
аккумулятора, что питает сердце.

я пробовала рисовать, никогда не смотреть на солнце,
уезжать на край света, общаться с другими людьми.
но мне не нужно вообще ничего, наверно.

только тебя обнимать.

 

самую тяжелую из разлук

белый снег превращается в черный смог.
всегда выбирай самую тяжелую из разлук.
уходи, не оглядывайся, в темноту,
уезжай в вагонах пустых.

пройдет немного времени

вечер выстрелит холостым
патроном;
как реки зашумят открытые раны...

не все в этом мире становятся чемпионами,
гораздо больше с разбитыми в кровь коленями.

 

синдром запертого внутри

это все как синдром запертого внутри:
ты уходишь, а свет продолжает гореть;
на экране главному герою стреляют в грудь,
люди идут смотреть, как он умирает.

звучит неслышное "я только лишь засыпаю.
в мире ведь останется моя память".

это все словно кто-то рядом стоит и курит,
молча глядит на очертание твоих плеч.
и ты чувствуешь ту самую теплоту,
которую нельзя найти у горящих свеч,
моргающих лампочек,
негаснущего огня.

это словно не было тебя до меня.

 

лимб

это большая ошибка смотреть,
как они засыпают мертвецким сном.
мол все мы меняемся, внутрь себя растем...
каждый находит там разное

золу или синь небес.

знаешь, мой друг, здесь сутками что-то празднуют,
все время звучит вальс.

как получилось так?
ведь нас вместе учили не предавать,
не ходить в строю, мерзавцам не подавать руки.
и вот теперь мы живем на расстоянии трех кварталов,
но далеки.

помнишь шутку о том, что взрослея все попадают в лимб?
серьезно, мне кажется это правда, мы просто с улыбкой ее говорим.

 

отступники

нас нигде не ждут, нам нигде не рады.
в сны как в пруд остается падать.
свет хорош без нас, он украшен минами.
мы здесь ни к чему, воины мирные.
ты идешь к метро, сигареты кончились.
грустно по утрам маршрутами ходить точными.

как же не любить тебя в этой сутолоке?
в любой из систем мы отступники.

цвет рябины жжет синеву небес.
город бел как фата невест.

 

Твои дороги

Будь счастлив.
Пусть ни одна из судеб,
Предсказанных мною,
Твоей не станет;

От низкого голоса плечо не дрогнет,
Без времени затянутся раны.

Будь счастлив, как идущие на казнь
За своего Бога,
Не знающие смерти,
Не совершавшие выбор.

Если на самом деле Млечный Путь

Опрокинутый кем-то сахар
Однажды белыми станут твои дороги.

 

герои

и море выходит из берегов.

на самом деле ты никого не любил.
и это не дождь на глазах, не осень...

минуты как лампы гаснут.

всё шутка:
здесь нет несчастных,

как и счастливых, впрочем.

офелия так бледна, теряется в многоточиях,
джульетта приходит домой в полвторого ночи,
гамлет работает хирургом в полуразрушенной поликлинике.

вот так вот по-настоящему.


я давно не звонил тебе. извини меня.
а я все ждала, не меняла номер.
думала ты умер.

 

мосты

мы росли как полынь у развалин великой державы...
остались живы.
и глядит вслед орел двуглавый
глазами шивы.

нам не нужно страны,
нам не нужно эпохи,
мы отравлены ядом системы.
выведите на улицу,
так плохо
смотреть, как время бежит по стенам.

поколение моцарта, ремонтирующего машины на автоколонне...
никто не услышит нашего протеста.
мы целуем воздух как будто икону

все слишком красиво,
Бог везде и нам здесь не место.

нелюбимые, странные, одинокие...
мы жмемся к друг другу
как мокрый песок.
срастаемся в камни,
затем чьи-то руки
построят из нас мосты.

 

темная материя

и наверное сказать больше нечего.
что твоя жизнь в сравнении с любой вечностью?

ты плывешь как рыба в этой темной материи,
не зная
найден или потерян?
найден или потерян?

все мы вырастаем из шума деревьев,

шума рек;
крепких объятий,
холодных рук.

все мы вырастаем,
и на ветру

стоим теперь,
словно памятники.

ранят лица облетающие цветки
яблони.

если правда однажды мы будем жить на облаке

ты найди меня
тихим инеем,
первым снегом.

 

четыре комнаты

все мы обречены
полуживыми утром ходить у стены,
столетиями ждать звонка,
стука в дверь.

холодно так.
скоро наступит март.

холодно так.
скоро наступит мир.
выйдет во двор эсфирь,
город укроет снегом.
в городе спустят флаги,
ангелы ввысь взлетят.

не видеть тебя

это сильнее любых утрат.

идти по улице и понимать,
что где-то по улице идешь ты.

так же дышишь влажным воздухом,
захлебываешься красотой

вечера.

мой друг,
мы ищем бога в ограниченной бесконечности,
мы заперты в четырех комнатах.
горят фонари, дрожит стрелка компаса,
что-то происходит с людьми этой страны


слишком много фарса, дешевых драм.

спи.
зимой ведь только вьюги
бродят по дворам...

и в глаза в твои, как в дым,
смотрят.

 

осень

пройдет эта осень, листья рассыпятся на молекулы,
станут космическими телами, машинными фарами,
птичьими клетками.

пройдет эта осень, мы будем взрослее,
почти достигнем возраста
какого-нибудь кумира из детства.

мы живем в одном октябре, и
ты чувствуешь, кто-то медленно умерщвляет сердце?
кто-то заковал нас в эти тела из плоти и крови,
оставил следы на сетчатке глаза.

иногда мне кажется, что он стоит в изголовье

считает все ссадины и порезы.

присылает антибиотики

длинные улицы с опадающими деревьями,
долгожданные встречи, автобус по расписанию...

и мы, конечно, ему верим,
но только у осени нет спасения.

 

мир святых

и всюду тишь да гладь,
вагон метро летит в черную заводь ночи.
о как не страшно этому городу засыпать,
разорванному туманом в клочья?

о как не страшно этому городу засыпать,
когда ты далеко,
мерзнешь у телефонной будки?

бывает время, когда просто так умирать,
но сложно прожить еще сутки.

но сложно верить во что-то,
кроме тяжелых снов,
бессмысленных новостей,
ненастоящих улыбок.

возможно когда-то у каждого был выбор,
и мы почти открыли другую дверь...

город проснется,
по стенам пятиэтажек побегут титры,
в подсознание грина вернется грей,

и бог отпустит как птиц на волю.
но только сейчас

мы все идем по этому долгому полю,
колосья пшеницы превращаются в темноту,
и словно бы нет горя,
и словно земля
это мир святых.

 

весь свет

мы живем в зрачках океанских рыб,
в этой черной оглушающей пустоте.
и луна 
горький круглый небесный хлеб
никогда не отбрасывает здесь тень.

мы привыкли петь о любви во тьме,
искать на ощупь атомы, что она вдыхала.
но только либо они малы,
либо нас нет...

и мы все время оказываемся у вокзала,
очередного хлопающего дверьми вокзала.

мы живем в скафандрах,
плывущих вдаль от знакомых звезд,
и очертания наших домов
похожи на человеческие тела.
каждый из нас по колено в снега врос.
так не хватает тепла,
так не хватает тепла.

мы живем у метро, на грохочущих этажах,
у той самой станции, в той самой стране.
мы так долго тушили внутри пожар,
затем погасили свет.

весь свет.

 

система

кто же знал, что от звука нашего голоса
больше сердце не задрожит,
что мы обрежем наши длинные волосы
и научимся правильно жить?

по утрам вставать на работу,
крепкий кофе пить, крепкий чай;
не мечтать о путешествиях на край света,
и друг друга так редко встречать.

кто же знал, что мы станем теми,
одинаковыми и чужими
грустными людьми из системы,
у которой нет даже имени.

 

 

очищение

 

(стихотворение о фильме "очищение" антти йокинена)

алиида в дальнем углу комнаты
прячет патронные гильзы.
как в доме холодно.
декабрь? февраль?

закончился снег, дождь перестал
идти.

за каждую на земле любовь платил
не ты ли?

яблоки в деревнях созрели, затем остыли
от солнца.

так и я: мне теперь не вернуться
к себе.

 

лиля брик

ну давай, лиля брик,
спасай, как спасала раньше.
я понимаю, что мы с каждым годом дальше,
струна века тоньше,

но только так приучил владимир

искать утешение в твоем имени.

здесь магистрали гудят, снег летит.
любовь как и прежде яд

во всех нас зашит.

и хрупкая стеклянная ампула
однажды разрывается под яркими лампами
солнца ли, луны ли...

все равно мы одни в этом мире.

 

громко

здесь нет никакого моря
повсюду нет никакого моря
ты говоришь о нем и тебе не верят
как так города по воде

и вот идет человек ведом
как корабль
как корабль
и волны воздуха прикасаются
к веслам-ребрам

а мимо плывут все плывут рыбы
садов бесконечных чужих садов

в один из дней он падает на асфальт
о господи я не готов
я с самого начала был не готов
зачем

звучат

ты слышишь как громко теперь звучат
эти слова

 

от вечера и до вечера

тепло ли тебе
в городской толпе,
под светом звенящего электричества?

от вечера и до вечера
ты только молчишь и смотришь

как любой язык превращается в идиш,
как голубка несет свою ветвь.

никто никому не нужен,
сколько бы не приходилось лгать
рекламным плакатам, музыке и стихам.

нет человека, который способен теперь искать,
так долго искать под цветной мишурой
взгляд беспокойный, чужой, живой.

и только север знает, что прочность свай,
на которых стоишь ты, одет ветрами,
легко испытывается
беспощадным временем.
временем.

   

фарфор

только глаза выдают.
и если ты уходишь на север,
то я ухожу на юг.

как зверь тоскует двадцатый век
по всем покинувшим и покинутым.
он мчится к каждой открытой комнате,
подолгу смотрит в одно окно.

но разве мог бы теперь иным
он завершиться?

железнодорожных станций
скупой узор
лежит на карте,
и как фарфор,
разбитый кем-то в тяжелом небе
накроет город мой снег твой.

 

романс

кто украл мою звезду?
он уходит, лишь задев
краем сердца листопад.
будем вместе,
будем петь.

станем ждать.

там, в неведомой стране,
где хранят ее тепло...
там, в невидимой стране
под стеклом

высыхают все моря,
остаются корабли.
и земля белей, белей.
соль как снег.

кто украл мою звезду?
он не помнит обо мне.
да, не помнит обо мне.

 

мой друг

мой друг, погибший на самой жестокой войне...
иногда я слышу, как он в тишине
сумрачных подъездов поет о том,
как невыносим совершенно
и невесом
глобус.

кто-то осторожно проносит его над пропастью,
мимо фонарей, что покажутся нам звездами,
мимо окон чужих
северного сияния
и, как будто бы в утешение,
мимо серых твоих глаз.

некоторые говорят
это бог,
он даже ночью глядит на нас.
он видит все: как мы в отчаянии бьем стекло,
как не находим выхода за углом,

не различаем цвета.
назавтра
и ты ничего не вспомнишь.

мой друг... наверное он зовет на помощь,
он написал уже сотню писем
арабскими цифрами в календаре.

ведь оставлять кого-то
это словно бросать курить,
засыпать под музыку из старого кинофильма.

ты этого не видишь, но каждый в форме,
военной форме и знает марш.

знакомые улицы рассыпаются как витраж,
и каждый раз, когда ты  говоришь,

мне кажется ты тоже умрешь на этой войне,
войне с самим собой
за право из глубины
сознания
доставать новые мироздания,

и бросать их в пропасть,
в надежде, что-то бродит
мимо фонарей и чужих окон.

 

оттенки белого

и где-то там за полярным кругом ты
называешь ночь старинными именами.
если бы из всего, что на свете есть
мне оставили только память,
только память и тишину...

я бы точно знала дорогу,
с которой уже не свернуть.
я бы выбрала ее из тысячи,
из любых, из любых дорог.

январский ветер полощет флаг,
и словно ангельский плывет флот
по небу облако.

эта долгая зима как медленный земли обморок.
иногда мне кажется, что это я составляю слова из кусков льда.
все, что с нами происходит, учит нас никогда никого не ждать,
учит нас не смотреть в глаза, притворяться.

изменения незаметны как солнечная радиация,
как воздух,
слышишь? один на всех нас воздух.

очень часто мне хочется открыть глаза и проснуться,
но только каждая песня теперь колыбельная.
я живу в таком городе, где только оттенки белого.

впрочем, мир бесцветен без твоих слов.

 

темные вечера

эти ангелы говорят на суахили.
высоко так летят над краями глухими,
смотрят на землю как будто бы здесь родились.

ты набираешь воду в чайник, включаешь газ.
и у меня для тебя лишь грусть
из всех звезд
из всех слов.

я, наверно, что-то расскажу,
в колени голову уронив,
но лучше так молчать.
так молчать.

послушай: по проводам стучат
ветвями яблони.

и дождь идет
и как будто иглами
он вышивает все на свете:
улицы и дома.

у  вечеров недостаточно синевы.
так кто же раскрашивал твои глаза?

 

антон

вот таким стал наш двор, антон.
выросли деревья, прошли дожди.
и когда кто-то смотрит на мир из твоих окон

кажется ты ушел за хлебом, ты здесь, ты жив.

четвертый подъезд (ты, должно быть, помнишь)
покрасили в синий цвет.
и когда поднимаешься вверх
все тонет
в дыме от сигарет.

за углом теперь школа.
дети, точно как мы с тобой,
все бегут, не оглядываясь назад.

и дворник, что часовой,
зимой охраняет снег, а осенью листопад.

твоя любимая песня, та самая,
"а знаешь, все еще будет"
никогда теперь здесь не звучит.
никто не роняет из окон на счастье посуду,
никто не бросает в мой ящик в конвертах ключи.

на самом деле мы все уезжаем
в разные города.
и вот я стою на площади трех вокзалов,
ни один из которых
не будет тебя ждать.

 

метро

март достает из ножен самурайский меч,
срывает жемчуг с тонкой шеи улиц.
никто не сможет так как он сберечь.
никто как он не поцелует
холодным ветром.

весенний воздух украшает порты.
нет расстояния от любви до смерти.
нет имени у них.

ты помнишь долго падал снег,
так долго падал снег.
и побелели вдруг глаза
людей, что были живы в зиму ту.

а мы стояли у метро как у святынь
и знали, что наступит март.

 

спектакль

а что если не случится большой любви?
не станет офелия горевать.
когда ты глядишь на людей с трибун

так сложно, так боязно выбирать.

и гамлет мертв и огонь в глазах
погас, как свеча в ночи.
но только кто-то все время приходит в зал
и так кричит!

играть офелию сложнее, чем ею быть:
тридцать чужих смертей за всего полгода.
и вот в один обычный холодный март
ты начинаешь верить, что это правда.

ты начинаешь видеть в прохожих уильяма...
ах, уилям, уильям, какой финал.
если бы над твоими ушами смерть застучала крыльями

ты бы не так писал.

ты б не топил офелию ни в одной реке,
и по ее следам...

в тонкой линии на ее руке
гамлет нашел свой дом.

 

колыбельная северо-запада

как цветы из гранитных плит
смотрят звезды на нас с тобой.
здесь, наверное, край
света.

на небе никто не узнает тебя по земным приметам.
а значит спи, закрывай глаза.

такой тут воздух
не избежать грозы.
и по всей комнате движений твоих узор
и запах дыма.

я каждый раз, когда вижу тебя,

будто снова стою у дома.
и мне восемь, колени разбиты в кровь.

а вокруг дышит лето тишиною своих трав,
шумом рек.

спи. всему ведь отмерен срок

от вечера и до вечности.
но только пусть для тебя звучит

мой голос.

 

сон

через тернии в космос этих сумрачных улиц
как в зрачки возвращаюсь твои.
когда умолкнут звезды, язык мой высохнет от молитв,
когда не увижу тебя я с большой земли,
не разгляжу, прищурясь, что там, внутри...

ты тоже сюда приди.

вот самолет в тишину летит,
вот поезд мчится на небеса.
и ты, от весен устав,
молчишь.

сколько прошло времени?
сколько?
мы поднимаемся на чужой этаж.

знаешь, бывает такое чувство, словно все время спишь,
и снится тебе не твой сон.

 

пустота

ты проходишь как снег или дождь.
природа всего
пустота.
ровно в полночь этого века
мы встретимся на мосту.

как уставшие звери в бреду погони
мы посмотрим в зрачки. я тебя не вспомню.

как же бел и прозрачен воздух.

представь, во всех миллиардах азий
мы вот так же стоим на мосту.

 

тоска атома

тоска атома по виску,
где он смог рассказать о своей тоске.
плыть по лимфе, оставаться на берегу,
видеть сердце издалека.

тоска атома по зиме,
по возможности захлебнуться белым.
но вокруг словно каземат,
за стеной которого вечер спеет.

тоска атома по тебе,
каждого атома на земле.

невозможность разрешить ее,
завершить.

и звук, обрывающий этажи,
разрушающий города,
заставляющий ждать.
ждать.