в чужом мире

и однажды наступит момент,
когда захочется одного: сдаться.
слишком большие проспекты, обручальные кольца.
неважный день, солнце на дне колодца.
и снег. невидимый белый снег.

нас научили всему. только в реальности нет
ни одного онегина, ни одной татьяны.
и мы сидим под шумящей зеленой кроной,
словно мы сами вымышленные герои.

помнишь, как нам говорили:
"дружба преодолеет любое горе,
все мы сделаны из молекул звезд.
где-то там далеко есть вечный и добрый бог.

он простит тебе все
и когда-нибудь заберет на небо.

на свете нет людей, которые сердцем слепы,
а если и найдется кто-нибудь,
то он сожалеет очень".

за августом плывет сентябрь,
все темнее ночи,
и кажется мы очнулись в чужом мире:

здесь нужно жить без любви.
нас никогда этому не учили.

 

открытки

Господи, научи нас не привыкать к людям,
чтобы мы проходили мимо, не подавали виду,
чтоб стояли у  стены листопада
и не думали ни о ком.

Научи извлекать необходимое так тепло
из холода вечеров.

Господи, ты, конечно, прав

все есть любовь,

но не все способны
доставать сердце, разъединяя ребра,
дышать через раз.

Это как война космических станций
и диких роз:
они все равно прорастают,
в каком бы ты ни был вакууме.

Я гляжу на мир твой сквозь стекло ломкое...

Там внизу какой-то бездомный курит,
глаза его
похожи на глаза ангела;

ветер шумит как море,
и кто-то идет под цветущими липами
в бетонные дома
с горячими лампами.

Господи, научи нас не привыкать к людям,
жизнь слишком сложна для такой пытки.
Пусть мы просто каждый день будем
получать с неба, как из дома, открытки.

 

безвременье

падают на землю
в мертвой тишине
тяжелые медные серьги дождя.

никогда не вспоминай обо мне.
представь,
что не было меня.

что по высохшей бледной земле
шла моя тень
без привычек и черт,
как предвестие того,
что за февралем
всегда наступает март,
как молчанье о том,
что любовь  есть свет,
отсутствие ее
тьма.

и это истина,
из которой не выбраться одному.

мы дышим в безвременьи,
пьем его синеву.

и дождь превращается в снег,
по которому города плывут,
и дождь превращается в снег,
как сердце стучит трамвай.

никогда не вспоминай обо мне,
забывай меня, забывай.

 

предрешено

как тяжело и страшно здесь, в подлунном мире,
у берегов столетия, что сомнет нас цветом вешним.
мы прозвучим как тишина в эфире
земных радиостанций.
неизбежны
твои шаги.

январь полощет окна
то снегом, то дождем.

зима статична,
все вокруг продрогло,
и как вселенная дверной проем.

корабль плывет, корабль глотает жадно
свет глаз твоих,
он пьет его давно.

здесь слишком громко,
слишком людно,
здесь все предрешено.

 

созвездия

я ухожу из твоего сердца.
так талая вода оставляет реки,
планеты выбирают другое солнце.

как сложно не обернуться.

я ухожу из твоего сердца
медленными полями,
бессмысленным белым шумом,
так созвездия покидают трюмы.

быть вдалеке значит для меня помнить,
быть вдалеке
все равно никого, кроме
тебя.
кроме тебя.

 

состояние

понимаешь, это как любить зиму,
или как вообще никого не любить.
бродить бездумно,
черты твои искать в витринах,
смотреть, как свет фонаря в пустоту летит...

не отмечать ни один праздник,
не радоваться, не грустить,
идти осторожно, сминая снегов гроздья...
дышать,
но
не жить.

 

мы не спим у большой воды

мы не спим у большой воды,
мы ищем магистраль, ведущую к богу.
только он не привык оставлять следы:
млечный путь да парящий высоко сокол.

никаких хлебных крошек, условных знаков.
нас так много,
мы носим в себе ветер,
а если вдвоем
бурю.
мы словно одни на свете:
нам не выбраться из земной пуповины,
нас оставили, нас обманули.

мы не спим у большой воды,
мы смотрим, как прорастают зерна.
но если куда-то станут нас уводить

пусть это будет мир горний.

 

нет ничего совершенно

и ты говоришь, и вокруг тьма
рассыпается,
как солью изъеденная корма
корабля,
плывущего вдоль чужих домов,
вдоль стылых улиц, глухих дворов,
где дети кормят песком кукол,
жуют смолу...
где ты живешь, где я не умру,

где за окном шумит поле как все моря,
и ветер сыплет в него воздух
как якоря.
мол, ты вернешься, и ты вернешься
сюда,
сюда.

только от вас прежних не останется и следа.
только глаза ваши изменятся,
словно бы почернеют в них все снега,
пройдут весны,
водой слез растворятся
хрупкие берега.

но ты говоришь,
и мне кажется,
что слова

все, что есть настоящего
во веки веков.

то есть, представляешь,
нет ничего совершенно,
кроме твоих слов.

 

юг

у нас на юге
прощаясь помнят друг о друге,

приходят к соленому глубокому морю
словно к прообразу мира.

деревья складывают свои крылья
по вечерам.
горяч воздух.

и здесь так любят долгие сказки
о северных народах,
что глядят волком
на падающий снег под черничным небом.

дикие глаза твои
иссушены чужим ветром
степей белокурых. горьки травы,
у вас на севере горьки травы.

как неизбывно время. как длится оно.
от переправы до переправы,
от ночи и до дня,
от века до века.

у нас на юге птицы ищут себе клетки,
им некуда лететь зимой:
здесь край света.

 

огни

я заберу все твои стихи, оставлю тебя стоять
под ольхой.
как далеки мы, как далеки,  как волки, не
прибитые ни к одной из стай.

а сейчас  разожми ладонь,
отпускай мою руку, отпускай.

а сейчас разомкни глаза,
я не стану больше смотреть за двоих.

льется, льется из глаз бирюза,
в слух впивается птичий крик.

мы потеряны, мы одни,
где же твой господь, где же мой бог?

они рассыпали здесь огни,
и вот последний потух.
потух.

 

тихие омуты

тихие омуты в маленьких комнатах,
руки сложив на колени, сидят.

помните, помните?

это они уходили,
не возвращались назад.

это они по ступенькам из мрамора
утром спускались в метро.
и уезжали от станции "надо ли?"
к станции "так тяжело"...

это они в вашем городе пыльном
с сердцем, расплавленным в воск,
вглядываются в автомобили,
и не находят вас.

и не находят вас
в самолетах,
и не находят вас в поездах.

вы существуете где-то,
вы существуете где-то,

только не в этих продрогших мирах.

 

станции

бог твой мертв, ты остался совсем один.
среди этих бесконечных текстов,
запуган и нелюдим.
как невольный странник,
обреченный скитаться из жизни в жизнь,
никого не любить, никем не дорожить.

по весне расцветают вокзалы,
брошенные дома.
и только сердце твое
тюрьма.

ты идешь гасить в новых душах свет:

и зачем все эти преграды, поющий снег?
дай мне руку, иди со мной,
ты привыкнешь к боли, для сильных есть только
боль.
ты привыкнешь к темноте, вот, гляди,
почти уже темнота.
вот, гляди, я не чувствую ничего,
перестань спасать меня, перестань.

только мы плывем как кувшины,
наполненные до краев
звездным гулом, сияющим сентябрем.
и вокруг все
бог,
и ты дышишь им,
и не спрятаться никуда.

когда мир превратится в прах,
когда тебя не будет никто ждать,
на той самой площади,
в синем пальто
я останусь.

ведь тот, кто любит
он как святой.

ведь любовь не превозносится,
не гордится, не ищет своего.

весь твой город как дымный холодный пустой вагон.
и люди выходят на станциях чужих,
и, заметь, никто не спасает их.

 

гимны

закрывай глаза, гамлет,
я пою тебе мои гимны.
пусть летят птицами телеграммы,
волны воздуха разбиваются о рифы;

пусть весна будет терпкой и целует тебя жарко.
я стала как ты
мне теперь никого не жалко.

мне теперь идти по свету садами яблоневыми,
переулками влажными,
и травить вечеров ядами
нежно так.

мы стоим у метро,
собираем грошики
взглядов праведников.

притворимся, что мы хорошие,
что не предавали мы
никого.

ты ищешь человека,
он пропал на горе фавор.
ты ищешь человека,
он был богом и он ушел.

нам пора. здесь все боятся смерти,
сторожат своих жен.
ты чувствуешь этот запах страха,
я бросаю венки на пол.

 

выбор

а теперь представь,
что все это было сном.
ты стоишь под шелковицей,
смотришь на маленький старый дом.
дождь прошел, река зашумела и поднялась;

вечер рассыпает звезды,
и мир ступает как долгожданный гость
в жизнь твою, неизвестную никому.

побежали со мной,
я знаю много тайн и примет
людей, которые так нужны.
у тебя горячее сердце,
а, значит,
я отдам все за полцены.

не ходи, не слушай его, он лжет,
у него за спиной зыбкие улицы,
и те, которые предают.

им неведомы нравы здешних мест,
это они смастерили твоему богу
деревянный крест.

это они

кричали "распни его,
распни".

тополя дрожат,
льется на землю мед луны.

не двигайся, стой на месте,
здесь все сохранит
тебя в этом призрачном мареве цветов.

но мир произносит:

а еще у меня есть любовь.

ты делаешь шаг навстречу.
и вот ты здесь.

вокруг ходят по головам,
поклоняются идолам.
помни: это было твоим выбором.

 

весла

пройди мимо, прости мне мою любовь.
не заметь ее, и оставь хоть немного сил
жить дальше.

толпы грустных, весна, вокзал.
скоро пасха.

не смотри на меня, не касайся

так навеки ведь приручают.

всем вариантам разлук
предпочти молчание.

нежным лезвием апрель
вспарывает тела людей.

мне жаль тебя, ты дикий бездомный зверь.
но пройди мимо и не поверь — так лучше.

время срывает нас, словно вишни,
никто не счастлив.

есть такие души, которые используют как весла,
чтобы выплыть,
вырваться из кокона.

мне недавно приснился сон —
чужого бога иноки
носили траур.

прости мне мою мою любовь
безжалостным сердцем варвара,
не знающего пощады.

смилуйся, не позволяй
и на минуту остаться рядом.

 

не грусти

мы находим друг друга
в ветрах петербурга,
в ветрах непостроенных городов.
слышишь: множество звуков
в шелестении ив.

здесь и пение электричек
по утрам,
по утрам,
рыдающая лиличка,
звонящие колокола;

рев турбин самолетов,
дрожание ресниц,
звук погашенного на кухне света,
тихое "не снись".

так стоять меж деревьев,
с ума не сойти.
мы - то, во что больше никто не верит.
не грусти.

 

эта любовь найдет и убьет тебя

— эта  любовь найдет и убьет тебя,
так бывает с каждым.

под траурный дождь февраля
или праздничный марш. я
не могу без тебя,
не могу без тебя, или
я все еще живу этой странной жизнью,
то есть наверно меня подготовили, научили,
наверное там, откуда мы все, под высокой осокой
нас предупреждали, что существует жестокость,

что не стоит испытывать мир на прочность, бросать ему вызов,
что все в итоге решается на раскаленных крышах,
скользких карнизах
в каком-нибудь забытом всеми углу вселенной,
там, где вечный бог и дети с разбитыми коленями,

там, где старушки носят молоко в звенящих бидонах,
где каждый чувствует себя покинутым и бездомным.

— эта любовь найдет и убьет тебя.
так бывает с каждым.

сначала кто-то нальет чай, просто нальет терпкий чай,
а ты решишь, что это важно,
что так будет всегда: этот чужой человек с чаем,
и вечер за окном, который невозвращаем.

 

надым

уехать на край света,
где только дым
идет по твоим следам,
где за окном водами шелестит надым,
или в такой город,
где все окна выходят на храм;

где падает смородиновое солнце,
не упадет, чернеет от осени беспокойный сад.

мне снился сон
полупустая комната, образа,
и я смотрю: человек, вместо сердца его звезда,
и он идет навстречу — не убежать.

так забери меня отсюда.
так забери.


ведь мы все смертны,
и, постарев,
растаем без следа в морской раковине миров.

мне иногда кажется: наши души вплавь
добираются к этому состоянию небытия.

некоторые тонут. я без тебя
так далеко от любых остановочных пунктов,
любых дорог.

я часто просыпаюсь ночью. мне страшно.
я чувствую: глядит на меня бог.

молча глядит и из под его век
яблоневый летит снег.

 

зависимость

и рече безумец в сердце своем: несть бог.
я ступал на чужие планеты, видел горячий снег,
чудовищ из сказок, они были с железными лязгающими ртами,
и бог не стоял меж нами.

я спускался под воду, смотрел на диковинных рыб,
кормил их небом с хрустящей солью,
чувствовал, что силен и слаб,
спал на воздухе, словно бы это море,
бродил по лесам, где тростник в человеческий рост,
я сам был и мир и лес.

и рече безумец в сердце своем: несть бог.
что  мне солнца свет, нежность девичьих рук?
ведь здесь все умрет, ведь мы все умрем,
и души наши выбегут через дверной проем,

остановятся, оглядятся...
растают — и нет следа.
и никто их не заберет.
никто. никуда. никогда.

и рече безумец в сердце своем: несть бог.
когда я корчился от боли, потеряв тебя, он мне не помог.
ты помнишь этот вечер на лиговском?
так хотелось сделать что-то великое, из самого себя вырасти,

ты уходила, и я видел, как толпа поглощает твой силуэт.
все просто: если нет тебя, то и бога нет.

 

 

в ответ

и он возвратится домой к шести,
откроет двери, принесет в себе пустоту.
— я так привык отпускать. я ее отпустил.
ведь мир таков, он не состоит из святых.

здесь все как в детских войнах:
бьют безжалостно, не жалеют сил,
ждут, когда станешь харкать кровью.

ну что такого? я ее отпустил,
я не хочу,
чтоб она все время стояла у меня в изголовье.
я не хочу пить ее крепкий чай,
слушать многозначительное молчание,
знать, что она станет меня выручать,
вытаскивать из любого отчаяния.

это такая страна, времена такие:
все вокруг друг для друга чужие.

каждый сам за себя, ждет удара в спину.

ну что такого? я ее отпустил...
или, может, покинул.

поплачет, успокоится. все это слабости,
сентименты.

в конце концов ничего фатального,
бог, или кто там вместо него,
станет присылать ей разрисованные конверты:
семья, хорошая работа, дети, когда-нибудь внуки.

я стану лишь воспоминанием, исчезну как покойник,
на девятые сутки.

ну что такого? я ее отпустил, я не обещал ничего.
у меня ведь хватает сил, и у нее хватит сил.
ведь любить сейчас — это словно бы шагнуть в огонь.

и он возвратится домой к шести.
включит, затем погасит свет.
только что-то станет дрожать в груди.
— я ее отпустил, но почему же она
не отпускает меня в ответ?

 

мы - июнь

мы — июнь, июнь.
и куда ни глянь —
как брусничный сок
летит на песок
кровь наша с молоком
этих облаков,
медленных рассветов.

что во мне осталось от меня,
кроме ветра?

были глаза — уголь —
обжигали любому душу.
а сейчас я все меньше говорю
и все больше слушаю.

люди произносят одинаковые,
совершенно одинаковые слова.
они смеются,
когда следовало бы горевать,
следят за политикой,
хотя ничего в ней не смыслят,
как сумасшедшие бегут от себя
на любую пристань,
в любой город,
в страну любую.

мы — июнь, июнь
того самого года,
когда маяковский
пустил себе в висок пулю.

она как вечер вошла в человеческое тело...
а затем весь мир замели метели.

 

улицы чужих времен

ты все грустишь, вычеркивая день за днем:
так тяжело бродить по улицам чужих времен,
так тяжело дышать их воздухом,
густым и вязким,

смотреть, как люди увядают
на перекрестках.

не спать, не жить
в этой стране глухих,
понимать,
что ты только межзвездный прах.

и все грустить,
тосковать по небесным колоколам.

но только вспомни о том,
кто воздвиг твой душевный рим,
вспомни их песни, сказки,
ведь этот огонь где-то внутри горит,
ведь он поддерживает жизнь
в твоих и моих глазах.

ну и что, что не тот город, не тот век...
зачем-то же пущен по проводам тела ток.

и если сейчас подвести итог,
нажать красную кнопку "стоп" над дверьми трамвая...

то все это словно бы добро и зло никогда не воевали,
все это словно бы сдаться, сложить оружие.

и когда говорят со мной как с героями книжными —
я ничего не отрицаю, наверное так и есть.

в полуразрушенных библиотеках давно не хватает мест,
провинившихся отправляют в ссылку.

только почему-то мне радостно, больно, жалко,
я чувствую себя совершенно настоящей.

и в этом трагедия, понимаешь,
я будто бы громко хожу между спящими,
или тихо сплю на шумной неуспокаивающейся магистрали.

 

правила

мы —  те, кто не умеет заменять
собой весь мир.
и половину мира даже.

мы прячемся за спинами киногероев,
мы безоружны.

и свет...
о этот свет
так режет
глаза.

на небе передай связным,
что мы сдаемся.
мы нарушали правила, иосиф,

мы покидали комнаты.

любили тех, которые не помнят
наших имен.

как так?
ведь каждый был предупрежден,
тобой предупрежден.

 

я всюду тебя искала

я всюду тебя искала.
на станции у речного вокзала,
в ветрах межзвездных перронов,
в воющих гудках телефонных.

я писала тебе долгие письма,
опадали и истлевали листья,
вырастали дети.
я переставала бояться смерти.

я всюду тебя искала.
несмолкающим гулом
дни

летели вниз.

среди всех слов
я разбирала лишь "помяни", "очнись".
в толпе прозрачных, что вода, лиц
утопал воздух.

и любой шум как твоих шагов отзвук,
как прерванное твое молчание.
и на прощание,
падая в темноту, в север,
я скажу, что больше в тебя не верю.

 

отголоски драм

и вот останешься ты со мной в этой беззвездной мгле,
будто бы на бауманской от начала времен
царствуют сентябри,
будто бы никто никогда не искал твой след,
не обрывал телефонные провода,
секундам не скармливал циферблат.

я никак не смирюсь. в чем смысл земных утрат,
почему мы только тонкие нити небесной вышивки?
мне говорят: ну проще все.
что ты близко к сердцу?

а как далеко от сердца?

и вот останешься ты со мной, чтобы насмотреться,
чтобы надышаться сумраком, тишиной.
и мир обрушится за твоей спиной,
и только гул метро,

только гул метро
будет воскрешать в памяти по утрам

отголоски драм,
вёсны.

 

соль земли

если бы ты знал, господи,
как нам тяжело в этом страшном веке,
как мы каждое утро плывем
по холодным метро веткам,
как нас жжет соль земли,
как мы превращаемся в нее сами,

как любовь к кому-то
становится для нас крестами...

если бы ты знал, господи...
мы молчим. за вечерним чаем
мы прощаем тех, кто нас приручает.

тополя здесь такие...
голову поднимешь и погибаешь.
потому, что они уносят тебя
как  нелепое изделие оригами

в вышину, долгую-долгую вышину.
это такой мир, господи,
из которого только раз хлебнуть,
и уже ни жив, ни мертв.

но мы пьем его.
кто сильней
встает,

некоторые врастают в землю.
самое страшное, боже мой, это память.
ее не убьешь, не откупишься от нее деньгами,
она станет ходить за тобой наподобие тени,
превращая все чувства в увядающие растения.

если бы ты знал, господи,
мы совсем одни
на расстоянии дыхания друг от друга.
мы, конечно, иногда тебе звоним,
но, сам понимаешь, снега, вьюги,
километровые пробки, очередь к телефонным будкам.

но ты не оставляй нас и на минуту.

 

рыцарь

эй, славный смелый рыцарь, окончен бой.
вот-вот твои ресницы станут травой.
недолго будут плакать,
забудут, уйдут спать.
никто из них не знает,
как умирать,

как спелыми глазами
смотреть на снег,

как кто-то на вокзале
кричит: нас нет!

как в зале ожидания
лишь время ждет.

эй, славный смелый рыцарь,
слышишь — поют?

какие это песни...
в твоем краю
лампады зажигают,
гнезда не вьют

все носят черное, будто ночь
глядит из них наружу,
и мир без свеч
разъест твои доспехи,
сотрет их в прах...

след солнечного ветра
на неподвижных белых губах

останется навечно.

и эта статика, тишина
растает в пути млечном
как радиоволна,
умчится колыбельной в шахту метро,
укроет осенью все дворы.

здесь о победах не говорят,
о поражениях не говорят.
в двадцатых числах холодного ноября

окончен бой.
вот-вот твои ресницы
станут листвой.

 

неподъемные крылья

Небо ясное над моей Кубанью, травы сочные убраны в стога.
Вы для этого, братья, воевали, славно воевали, чтоб среди живых
Не осталось страха, не осталось тьмы,
И за вашу правду теперь отвечаем мы.

Мы не можем струсить, сдаться или предать,
Мы не можем не обернувшись уходить.

Росы чистые на поля ложатся, песня звонкая на заре слышна.
Только жизнью с вами сможем мы рассчитаться,
Честной жизнью.

Полна луна.
Где-то там за небесным кленом, пестрой мишурой звезд,
Вы стоите, такие юные, такие смелые — не отвести глаз.

Наши души дрожат как маятники,
Нам не спрятаться от себя.
И на всей Земле мало их,
Чтоб для вас раздобыть огня,
Чтобы нам отыскать той храбрости,
Чтобы нам отыскать той силы,
Чистой совести, тихой святости.

Вы подарили нам неподъемные крылья.

 

мотыльками о стекла

а нам бы жить да жить
на последних этажах,
смотреть, как снег кружит,
никому не принадлежать...

вытаскивать пули памяти по одной,
искать друг друга
глазами дикими,
как в плохом кино.

а нам бы жить да жить...
и вовсе не умирать.

чтоб мотыльками о стекла
разбивалась смертей рать,
чтоб все погибели прошли стороной.

но только что есть жизнь,
когда ты не со мной?

 

никогда никому

и так мы сгинем однажды с этой земли
так по зиме в поле гибнут нежные ковыли
так кровь запекается на губах бойца
когда он отправляется по литейному к праотцам

и так мы сгинем однажды уйдем смеясь
как будто бы для этого родились
как будто песни наши поем во тьму
словно не посвящали их

никогда
никому

 

и окна твои на север

слышишь, пули улиц свистят, летят.
они не оставят в живых ребят.
сотрут с их лица улыбку, научат лгать,
в маленьких квартирах от несчастной любви погибать.

слышишь, мостовые поют о том,
что никто теперь не святой,
что темнеет рано,
самолеты сбивают ангелов,
и они засыпают без сил на пагодах.

вот мы выросли и идем по скверикам,
ни в кого не верим и
в нас никто не верит.

и окна твои на север.
и окна мои на север.

 

небесный улей

здесь по утрам у подъездов тихо.
только призраки поездов,
что приучали к плацкартным крикам,
дорог ленты вплетали в кровь.

а на небе бабушка лида
собирает звезды в снопы,
молится, едва шевеля губами.
если бы рассказала она, как быть
в прошлого века энцефалограммах.

как за собой нести этот шум и цвет,
вечером погибать на васильевском под дождем;

представлять, что нас не было и нет,
но мы все равно никогда не умрем.

если бы встретить ее опять
у огромной клумбы с чернобрывцами и бурьяном,
долго-долго вот так стоять,
пока время не засыпет нас листьями клена...

пока время не взорвет артерии
под дурную музыку из киосков.

закрываешь глаза — потерян —
таков закон этого космического острова.

здесь по утрам у подъездов тихо.
кто-то в сторонке курит, иногда ругаются матом.

ангелы покидают небесный улей
с заряженными автоматами.

 

как же хочется жить, мама

как же хочется жить, мама,
не смотреть на солнце с телеэкранов,
не слушать его по радио,

снегопадами,
осенью дышать.

но теперь у каждого датчик вшит,
и мигает неоном: "не подходи близко".

расстояние вытянутой руки — это зона риска,
расстояние поцелуя — верная смерть.

как же хочется жить, мама,
не врастать в небесную твердь,
а идти по земле уверенными шагами.

но мы только бусы, рассыпанные на полу гума,
но мы только зерна, упавшие в мертвую почву.

я теперь не узнаю свой почерк,
не узнаю собственные мысли.

помнишь этот странный мультфильм про космос
по рассказу булычева?

в детстве я не желала бы лучшего —
попасть в неизвестный мир с далекими людьми.

все сбылось, мама.
аминь.

 

позавчера

дни рассыпаются гроздью рябины.
наступает осень, мы забываем своих любимых.
в многоэтажные души врывается холод.


ты не помнишь меня? так скоро...
ты не говоришь обо мне? так тихо.

все время звучат эти песни из титров
детских фильмов, снятых в советском союзе,
веселые песни, что поют голосами разными.

о счастье, о покорении космоса.

леса лиственные
вырастают вокруг меня,

вокруг тебя.

а люди выходят на станции сентября,
по эскалатору отправляются к богу.
открывают дверь, падают в снежный ягель.

господь поднимает глаза:

но я ведь
ждал вас позавчера.

 

русский мир

за вокзальным смрадом
начинается русский мир.
на окраине почерневшего сада
стоит без крыл
в простенькой рубашке,
с рюмкой в руке,
мой знакомый саша,
и от тоски
голосит и плачет:


какова жизнь!
помню, как я мальчиком
все просил: вернись!
господи всесветлый,
постучи в окно.
я тебе открою.
тяжело одним.

мы тоскуем с мамкой,
горький хлеб едим.
так к земле прижаты 

в рай не улетим.

помню, как я в детстве
ждал его, так ждал.
все стоял на холоде
сколько хватит сил.

мимо проплывали
корабли небес.
давно это было,
а теперь я здесь.

никого не жду я.
видишь, что со мной.
в рай не улечу я,
но мне все равно.

 

рэй бредбэри

словно черешневый цвет все эти расстояния.
рэй бредбэри спит, и снятся ему поля,
побелевшие от снега и ожидания.
снится ему, что зима пришла

вперед осени,
и трамвайным гулом,
разбивающимся стеклом
целует города в  губы,

и дышит так тяжело.

словно горький терн все эти расставания.
рэй бредбэри спит,
и снится ему, что мир
увезла голубоглазая девушка в чемодане
в ту самую секунду, когда он уходил.


всех тех, кому тяжело

я сейчас говорю вместо тех, кто спит
в интервалах между этих обычных слов.

мир не то, чтобы знаменит,
но он, конечно, не состоит из четырех углов
наших комнат, в которых погасшие души
впрок
заготавливают тепло...
чтоб однажды, все же, перешагнуть порог,
и спасти всех тех, кому тяжело.

чтоб утешить их,
изнуренных равнодушием друг друга,
трепетных и нежных
под слоем будничного свинца.

слышишь тишину? ничего нет сильней тишины,
это память о небесах.

мы цветем в своих маленьких городах,
застываем у советских зданий,
словно статуи из чужих веков.

в нас живет этот первобытный страх,
что никто впредь не коснется руки,
что расставили нас на карте,
будто шахматы на столе:

кто-то умирает, кто-то идет вперед.

но, мой друг, в этом варварском сентябре
мы должны уйти как можно дальше,
в шумящие реки превратить лед.

 

это рыба кит

это рыба кит, что живет в синеве густой
глаз твоих. не ходи, постой.
не дыши морозным воздухом, не беги сквозь снег,
ты рожден, чтоб ее хранить.

до весны гляди в остановок стынь,
стань понятливым и простым.

на литейном мосту не корми собак,
не прячь ночь в рукава.

это рыба кит. и поет она всем глухим
о том, как ветер срывает листву ольхи,
о том, как возвращаются те, кого ты не ждешь.

это рыба кит. и мир бережет для нее острый нож.
однажды в октябре, когда сон тих...

это рыба кит, что живет в синеве
глаз твоих.

 

у спасского переулка

и слушать, и слушать,
как воду вводят
в вены твоего города,

как запускают по улицам,
что мотыльков,
трамваи,
учат детей языку,
на котором прежде
никогда не разговаривали.

и слушать, и слушать,
как под тетрадной клеткой
в облаках темно-фиолетовых,
в слов глыбах

ты отнимаешь у меня выбор.

с листвой этой пряно-влажной,
с осенью, которая медленно убавляет яркость,
приходит осознание, что сингулярность,
любое начальное состояние
каждого вещества, предмета, мысли

есть твое обещание:

в десять
у спасского переулка.

 

эсфирь

мне все время снятся страшные сны,
помолись за меня, эсфирь.
эти улицы, люди обречены
превратиться в эфир.

стать облаком над звенящей фабрикой,
в белых одеждах включать жестяные станки.
и человек серьезный, маленький,
однажды станет считать их шаги.

мне все время видится сложным мир,
помолись за меня, эсфирь.
я иду сквозь зиму,
в воздухе от дыханья пар,
так любой до меня уходил.

мимо музык, снега, запахов из окон,
запоминая шум ветра и колокольный звон.

мимо любимых, мимо часов на площади,
старых зданий,
мимо неба, которое медленно увядает.

помолись за меня эсфирь,
тяжело мне, не спрятаться никуда.

словно оставил кто в темноте,
вокруг насадил сады.

слышишь: время. не избежать беды.
так далеко я, так далеко ты.

мы словно птицы, летящие у блесны.
помолись за меня, эсфирь,
мне все время снятся страшные сны.

 

победа

ты выходишь под время,
падающее эхом,
белой снежной крупой.
впереди лишь сизая темень,
вечный немой покой.

впереди лишь детские игры,
никакой войны и смерти,
дрожащая тишина.
только кому рассказать,
что видел
людей, которые до души достают дна?

они лежат теперь там, как живые,
растворяют в земле нерастраченное тепло.
и березы, что часовые,
дышат. и тяжело.

ты выходишь под время,
летящее пулями в тело,
медленно превращающее его в решето.
но здесь принято не быть смелым,
когда холодно
поднимать воротник пальто.

вот и все. вечера синевою
обволакивают май.
священной весною
не умирай.

 

но ты продолжаешь тонуть

но ты продолжаешь тонуть.
ты хочешь, чтобы тебя спасли.
уходишь в темноту,
из которой вернуть
может лишь тот,
кто словами не говорит.

лишь тот, кто привел тебя
в эти полутемные коридоры,
выкрашенные в зеленый цвет,
в этот холодный беззвездный город,
где кажется, что вот улица,
а за ней совсем ничего нет.

но ты продолжаешь тонуть.
ты хочешь, чтобы тебя спасли.
и действительно:
однажды придет кто-нибудь,
станет ждать у цветущих слив.
будет поглядывать на часы,
вспоминать, почему живет,

а потом в советском автобусе
уплывет назад
по той самой улице, что одна,
светом фонарей высоких обожжена.

но ты продолжаешь тонуть.
ты хочешь, чтобы тебя спасли.
ты падаешь на влажный холодный грунт,
ты знаешь, что сквозь твою грудь
шумящие деревья проросли.

 

письмо маяковскому

я пишу вам, владимир,
из века, который вы не увидели,
из под век глядим мы
на жизнь вашу
равнодушными зрителями.

я пишу вам, печальный,
отделенный всеми возможными
и невозможными далями
о том, что вы никогда не встречали меня,
но так много сказали, я...

мне нравится наблюдать, как утром
на расстоянии поднятой вверх руки
летят птицы и златокудро
осыпается желтый снег ольхи.
как души звезд разрезают небо,
словно страны быстрые поезда.

и дети растут, как стебли
вникуда.

мы не увидимся, нет, владимир,
время сильнее любой любви.
я пишу, а ваши ладони севером покрывает иней
где-то там, у вычерневшей стикс-реки.

я пишу вам, владимир,
а вы у свинцовой смерти,
что руками сдавила виски.
вы все еще мне не верите,


не верят тем, которые безжалостно далеки.

в тишине затрезвонят бешено
истосковавшиеся по огню сердца

мы идем во времени
ласковые, прилежные,
воздух путается в волосах.

вы не помните нас, так дерзко
воспевавший громаду человеческих чувств,
нас, прячущихся за белыми занавесками
века,
в который я в одиночку из ваших стихов вернусь.

 

свидание

говорят, что там, на периферии рая
бабушка под яблоней молодая.

что ждет она первого свидания,
так и стоит столетия в ожидании.

на плечах у нее дальние дали,
дальние дали.

говорят, что выплакала глаза все,
а там просто не существует завтра.

знаю я, что в пригороде рая
дедушка вспоминает ее, засыпая.

снятся ему бледные холодные люди,
и среди них молчаливая лида:

расплела золотую косу,
на щеках соленые стынут слезы.

так и засыпает,
в надежде почувствовать ее волос запах...

а там просто не существует завтра.

 

бездомные души

бездомные души
плывут в коридорах.
кричат - "я не струшу!",
садятся на скорый.

и едут, и едут
меж звезд и киосков
в полуденном свете,
в одеждах из воска.

и плавит их солнце
в монеты и кольца,
и греют их луны
сиянием сонным.

бездомные души
в проемах оконных
глядят молчаливо
в глаза цвета ивы.

вот так мы скитались
до мира, до моря.
вот так мы остались
у самого края.

и воздух руками,
как будто он камень,
мы трогаем жадно.

невыносимо так людно!

 

разъединение

если бы разделяло нас расстояние
руки, поданной для спасения;
слово, потерянное в комнате молчания,
станции, затопленные листьями осенними...

если бы только время,
или другое фатальное обстоятельство
разъединяло нас в этих бесконечных схемах
любви, ненависти, предательства...

если бы только зимы
вьюжные, растрепанные
отчаянно пахнущие вечером синим,
одиночеством...

если бы между нами лишь два квартала,
трамвай с полусонным кондуктором.

но нет. все слова, что чужие люди сказали,
все птицы, что из под арки выпорхнули,

реки, рельсы, воздух прозрачный,
гений баха, безумие маркса,
дым в поездах табачный.

между нами не просто непреодолимые обстоятельства, 
а полуразрушенная стена, в которой скрипят шестеренки мира.
и с той стороны то и дело слышатся голоса
из детства  —
"ну что, ты скоро?
ветер пел нам,
что в цвет полыни
покрасила дом анна,
ветер пел нам,
что ты лишь память,
только память".

 

лестница

ты так далеко от той станции,
где мы могли бы встретиться.
по радио говорят что-то о превосходстве нации,
о том, что планета все еще вертится.

и вот-вот ноябрь
станет дышать как рыба,
раздувать жабры.
затем декабрь.

все эти одинаковые месяцы.
мне страшно. я словно в том самом сне
иду по той самой лестнице
без перил.

и никто меня не окрикнул,
не остановил.

 

джульетта

и я обречена стареть
в мире, где нет тебя.

сыплются из газет
звезды и сентябри.

этот холодный снег
вечером так горяч.

как мне найти путь,
если сердце зрячее

молчит,

не

стучит?

и я обречена лететь
воздухом над невой.

господи,
упокой.

сядем в вон тот трамвай,
грохочущий, темно-красный.

все напрасно.

и темнота крапивой
выжгла глаза.

кто нас сроднил,
связал?

кто отпустил по свету?

и я обречена ждать
короткое северное лето,
мириться со всеми ними,
идущими в сумерки,
словно в дом.

я не хочу для себя участи молчаливых вдов.
и я делаю шаг неумело
к тебе,
ромео.

 

сокол

смотри, ксюша,
во дворе орешник
превратился в небо.

все вокруг лишь демо-
версия

песни о далеких,
тихих и далеких
людях. хищный сокол
прилетел к окошку,
просит, просит хлеба,
просит, просит крова.

мы пустим его снова,
а затем уснем.

 

скафандры

ты говоришь, что бог живет лишь в моей голове,
что на свете нет никакой любви,
что бредем мы как тени из древних книг
до тех пор, пока каждый к земле не приник.
стынет город, развевается выцветший флаг,
все вокруг вбирает холод моих рук.
переходы, огни, звук падающего на тротуар вечера.

я пишу который год строчными
о том, что сказанное слово теперь вечное,
о том, что глаза у бога цвета полей гречневых,
что не оставлял он тебя никогда.

но только был человек,
а теперь слюда
сковала его веки.

мне иногда кажется,
что мы так и растворимся
на кухнях квартир ветхих,
смотря на мир,
словно все еще длится лето
каникул после первого класса,
и что-то непонятное во сне пронеслось, и
кто-то заковал нас в скафандры этих огромных тел.

 

не один

и если ты тоже где-нибудь ищешь,
отчаянно вглядываясь в гипертекст,
того человека, что темнотою дышит,
то вот тебе весть.

того человека, который, спускаясь
к дрожащим вагонам, слушает их вечный шум,
и сравнивает его с шумом клена,
со всеми звуками, что приходят на ум.

представь: пространство от точки а
и до точки б
создано лишь для этой встречи.
дома, светофоры, дожди
существовали всегда,
чтоб однажды
холодным вечером
ноября
кому-нибудь стало легче.

чтоб он вышел на улицу,
среди чужих слов-льдин
услышал тишину,

и понял,
что не один.

 

жимолость

и бывает приснится тебе река,
вместо вод течет по руслу ее крупа
времени.

и бывает приснятся тебе
смертельные

раны

на теле незнакомого,
но родного.

снова.

ты кричишь:
— не война! смотри, все живы!
и глядишь в  глаза, синие, как жимолость.

аве, мария, аве.
все, кто ходил по этой земле
не были правы,
все, кто открывал острова и созвездия.
дышать — это словно ходить по лезвию,
ждать автобус, который не существует
на остановке,
где иуда репетирует поцелуи.

 

все мы сделаны из земли

все мы сделаны из земли.
эти глаза наполнены золой.
всех нас однажды взяли и унесли
оттуда, где с головой накрывает волной;
оттуда, где прорастает клевер из рук,
дерева
впиваются в кожу и на ветру поют.

я смотрю на тебя и вижу:
ты земля севера,
а я земля юга.

я смотрю на тебя, вспоминаю,
как сыплется на плечи зерно,
как ливень душу твою разверзает,
как жить влажно и солоно.

я смотрю на тебя и не знаю,
зачем сделали нас такими?
иногда чувствую, как туман
застилает,
и больно.

все сотканы из земли мы.

 

сойдут снега

всем, кто был до,
кто будет после...
марина, анна...
я не знаю будущих имен,
но говорю:
слов ваших отголосок
звучит и в слоге моем.

но говорю: мне так тревожно!
вас нет, я здесь одна, совсем одна.
и осени прошедшей остов
глядит в меня.

я много знаю, но не знаю вовсе
как воздух горький отвоевывать у тьмы,
а век безжалостно черпает горстью
людей. но остаемся мы.
мы снова остаемся.

и как неверно это, как нелепо!
стучит метро.
спешат уставшие по красной ветке,
глядят в вагонное стекло,

не различают лица.

сойдут снега
все снова повторится,
сойдут снега.

 

эпиграф

всяк, входящий сюда, умрет.
знай, что песни здесь поют на чужой лад.
и любой из них променяет на золото твой взгляд,
твой взгляд.

но о таком обычно не говорят.

всяк, входящий сюда, тих,
слеп.
и так дышит часто,
словно бежал в склеп,
а пришел в здание вокзала.

ты глядишь на небо,
а его затягивает илом.
короткие звонки вечерами стылыми,
закрываешь глаза — снится солнце спелое.
снег идет навстречу шагами смелыми


такие зимы.
и в проеме окна воздух замер —
так наступает каждое завтра.

испуганными птицами разбегаются автомобили.
здесь твоего имени никогда не произносили.

так пройдет много времени,
твоя душа сделается старой.

все это происходит, когда ты выбираешь мир, но

есть момент в середине марта,
когда на одном конце света цветут вербы,
а на другом сердце терзают ветры.

и ты идешь по улице длинной, странной,
и люди бегут по ней, словно кровь по венам,
такие смешные, похожие на кржемелика и вахмурку.
лед разбавлен песком, будто тростниковым сахаром.
совсем рядом человек невозможно живой.

и, знаешь, ради этого марта
все соглашаются вынести
любую боль.

 

до встречи

до встречи, мой друг, до встречи.
весна расправит твои плечи,
напоит тебя молоком небесным,
достанет из любой бездны.

до встречи, мой друг, до встречи.
все лгут, время совсем не лечит.
и о запястья каждое утро
тушит луны окурки.

как ничтожна трагедия одной жизни
в сравнении с тем, что приобретает человечество.
все искусство на свете оплачено
чьим-то горем.
и мы так пристально наблюдаем, смотрим
как вырастают леса из праха,
как в погасших глазах проступает правда.

до встречи, мой друг. как зябко
мне в этом мире зыбком.
только бы он не был случайной ошибкой
только бы наше существование
имело какой-то смысл.

 

заберешь ли ты меня отсюда

я не хочу верить в то,
что мы лишь герои странного длинного кино,
и когда смотрящий возьмет пульт

мы умрем, или нас убьют.

я не хочу верить,
что мы лишь душам клеть.
смотри, сорок жаворонков перестали петь.
они слетают прямо с твоих ресниц,
и падают, падают вниз.

ты чувствуешь, как дрожит небесный карниз?
и мы вот-вот сорвемся.
но все останется прежним

глупые войны,
вспышки на солнце,
дешевеющая валюта...

и немой вопрос в глазах каждого

"заберешь ли ты меня отсюда?"

 

пустота приручает

если ты выберешь этот путь —
тихий и безызвестный,
чтоб только в зимнем вечере не тонуть,
не стоять на краю бездны,
не разгадывать шум лун,
не писать долгие письма...

декабрь перечеркивает карту вен,
подменяет мысли,
он расставляет всех этих людей,
все эти остановки,

чтобы больше ты никогда
не бродил под дождем громким,
не вспоминал моего молчания.
никто почему-то не говорит,
что пустота приручает,

что большинство выбирает смерть
задолго до всех прощаний,
что толпы когда-то живых остаются стареть
в очереди за йогуртом в ашане.

и я не верю, что легче так,
и я не верю, что так лучше,
что мир отдал тебе мои слова,
а взамен забирает душу.

 

мы помним тебя, брат

мы помним тебя, брат, мы знаем твои черты.
как страшно, что не придешь назад.
ты научил нас, что нельзя не прийти.

и время, что листопад, заносит твои слова,
но все, что мы делаем
без любви.

скажи нам, как жить, брат?
кто защитит нас от нас самих?
мы привыкли медленно умирать,
будто был огонь и теперь потух.

но иногда, сквозь шум спален и кухонь,
города, отравленного зимой,
кто-то прорывается,
выносит из сердца всю рухлядь.

и что бы ни говорил он
слышится
"не бойся, ведь я с тобой".

 

птицы

есть птицы громкие, поющие на виду,
есть птицы странные, плывущие по воде,
есть птицы тихие, что прячутся в дальних лесах,
а есть такие, о которых не рассказать.

не то, чтобы они были особенными, или лучше других,
не то, чтобы они знали что-то о небесах.
только боятся они как огня чужих рук,
и не вытравить ничем этот страх.

только летят они высоко-высоко,
только молчат они так, как земли после дождя.
и если однажды ты заберешь с собой
такую птицу
знай:
она и тысячелетия не устанет тебя ждать.

 

не разглядим

нас не разбудят живые люди,
нас не изменят скворешен звуки
и скрип от ставен...

мы не оттаем.

летит как сотни бескровных белых
мотыльков
снег стылый, первый,
и запах слов

кого-нибудь из двадцатого
наполняет площади. и не летная.
и не кратная
ничему из того,
о чем говорили прежде.

откуда же эта,
вывешенная, словно флаг врага,
надежда?

быть может тогда,
в середине прошлого века,
когда все на свете казалось легким,
когда человек отправился в космос,
в его сознание проник вирус,

и с тех пор мы все словно бы там,
словно бы с ним:
идем по земле, а друг друга не разглядим.