не отыскав

мне так сложно говорить с тобой сквозь проклятия,
потому, что по законам этого мира я должна тебя
проклинать.
потому, что самое страшное - это не ждать, а

когда выключают свет.

потому, что страхи мои как волки,
голодны и бешены,
ищут, чем поживиться,
закрывают комнату втихомолку,
выдергивают из гранат кольца.

мне так сложно говорить с тобой через время,
через столько понедельников и суббот,
через столько солнечных дней и ливней,
через карты и города,
выстроившиеся, будто северный флот.
корабли их печальны, улицы так длинны.
мы живем у причала
странной, чужой для всех страны.

здесь привыкли не помнить,
слушать запах диких и пряных трав.

мы так медленно тонем
в друг друге
друг друга
не отыскав.
 
 

святая лиза

ну кто из нас не умирал, адмирал?
ничто не бесконечно.
растет до неба из твоих ран
путь млечный.

ну кто из нас не ждал, адмирал?
кто не берег внутренних птиц
от начала жизни?

и вот сейчас,
когда в сердце твоем дыра,
ты вспоминаешь святую лизу.

она существовала с матерью где-то там,
в дворах за фабрикой, в крошечной коммуналке.
и на руке у нее был некрасивый шрам,
и голос был полумертвый, тонкий.

и пахло в детстве твоем костром,
такой навязчивый резкий запах.
ты часто видел лизу на станции, у метро,
и слышал вокруг шепот.

все говорили "снег, снег! зима будет холодной".
а еще о том, что уродливых следует под замок,
что лучше бы мать лизы была бесплодна.

и ты смотрел, как люди сменяют людей,
ты смотрел, и она смотрела.

так проходил год, день,
душа вырастала из тела...

и вот сейчас, когда смерть тайком
выпотрошила твою память,
ты будто снова вышел за молоком,
и видишь, как она птиц кормит.

ну кто из нас не умирал, адмирал?
бог часто срывает розы.

ты перебираешь в голове телефонные номера,
и звонишь в детство, святой лизе.

— помоги мне, девочка у метро,
встретить смерть достойно.
я так жил... нашелся и для меня патрон.
я не не знаю, страшнее ли войны

человеческой жестокости, глухоты,
уродства, что мы носим под оболочкой.

это правильно, что всегда остаешься ты.
будь вечно.

 

истончаются

так подбирают на обочине собак бездомных,
глядят в глаза и ждут тепла в ответ.
но только все тепло как вишни сорвано,
и есть лишь убивающий живое мир,
и есть лишь тусклый свет.

и мы бежим за ним как будто бы догоним,
и мы бежим за ним, как будто бы он свят.
а время изменяет телефонов
все номера.
на том конце молчат.

твои деревья истончаются, как нити,
твои цветы смыкаются, что веки.
в надежде оживить
нева все бьется о гранит, я...

я так же поступаю с человеком.

 

ветвящаяся вселенная

так нас делают камнями, кусками стали.
вспомни, кем мы были, и кем мы стали.
так все наши чувства переплавляют
в чугунные перила.
а затем мне снятся лестницы,
шум прилива
заполняет комнаты, заполняет дни.
однажды кто-то из прошлого позвонит,
станет выспрашивать, какие здесь сентябри,
как я чувствую себя, что внутри?

мы порабощены этой катастрофической простотой,
этой обыденностью, уничтожающей пространство под
стратосферой.

и я не знаю, кто закричит первым,
и я не знаю, кто первым сделает шаг назад.

представь, что время будто бы листопад:

вот ты идешь в гулком городе по проспектам,
темным, как сны диких зверей,
огромным, созданным страной советов
для своих молчаливых детей...

вот ты глотаешь воздух,
который горек,
который жжет,
и память не оставляет тебя в покое,
прикосновения ветра как ожог.

ты помнишь шаг размеренный двадцатого века,
ты помнишь его попытку не допустить
нас в мир, что из проводов соткан,
в низкого неба гранит...

ты помнишь его песни, его катастрофы,
усыпанные белым хлопком поля.

упавшие звезды становятся торфом
и ярче всего горят.

сплетай же венок из пугливых снов,
из лент расставаний, прощаний
из неузнанных берегов,
обещай мне,

что когда-нибудь ты научишься так любить,
как в детстве,
чтоб из сердца тонкая красная нить,
и все вокруг обретает резкость,
все вокруг обретает цвет, обретает звук.
обещай мне, что ты один из двух,
что хотя бы ты...

под огромным орешником пахнет вечером, пустотой,
дальними далями.
помнишь, как бесконечно шел дождь?
тогда еще друг друга ждали мы.

на последней площадке автобуса,
у самого выхода,
как будто внутри прообраза
вдоха/выдоха,

как будто внутри прообраза
ветвящейся вселенной.

и твой взгляд
однажды сделается святыней.

 

отыскать

беги, если хочешь, чтобы тебя любили.
в этом мире увядших лилий и тонких линий,
в этом мире страха,  неправильных мер,
беги, если все еще уцелел.

опускайся на дно, на дно,
там, где звезд не видно,
растут пшеном
песни обреченных,
трава шумит.

уходи туда,
где о тебе никто не говорит.

и молчи так долго,
гляди в себя,
чтобы только вечер и корабли,
чтобы взгляд случайный,
неосторожный.

— отыскать тебя было так невозможно.

 

другие совсем звезды

мне было грустно. в сотый раз как будто из кувшина
всех нас поила молоком далекая холодная кассиопея,
и говорила, помнишь, говорила
она "о, нет, ну что в тепле?
они друг другу руки греют,
а вы... вы будьте непреклонны,
ходите, словно тени меж людьми,
и слушайте метро как будто бы раскаты грома,
смотрите в окна, словно это корабли,
представьте, что глядят они на вас,
полузакрыты веки/люки.
я подарю вам столько...

что нежность их? она дика
как запах мяты в падающем в вечер поле,
пускай летят к огню ее как мотыльки, и погибают
в лампочек неволе.
здесь все искусственно,
в мерцающем неоном иле"...

мне было грустно. такой алый
зажгли свет.
все оглянулись,
а затем отвели взгляд.

вчера мне показалось,
что кто-то осторожно сменил слайд,
и мы видим теперь другие совсем звезды. 

 

лампочки

и она говорит:
— если б не он — я б еще в девятнадцать
летела вниз с крыши какого-нибудь неприметного здания,
на все поезда опоздала бы,
и они ушли без меня бы.

а сейчас так незаметно наступает ноябрь,
планета вертится медленно, время бежит быстро.
если б не он — я могла бы струсить,
могла бы никогда не поднимать трубку,
не отпускать ничьи руки,
до тех пор,
пока мы бы не сделались старыми,
чтоб стоять под бледными вербами,
и притворяться, что вот теперь нет выбора.

если б не он — я бы осталась в своей глухой провинции,
на улицах с одинаковыми лицами,
у отремонтированного здания почты
в одиночку.

быть может, кто-то меня подобрал бы,
так на память морские камни
кладут в карманы и сумки,
потом случайно выбрасывают через сутки.

если б не он — я бы пела печальные глупые песни
в  доме культуры
в составе городского хора,
несмотря на то, что у меня нет ни слуха ни голоса,
а только живое сердце.

я до сих пор помню, как пахнет смородина,
когда она только отцвела.

если б не он как прообраз точки отсчета,
начального числа,
всех умолкших птиц,
остановившихся поездов и матчей —
я бы  все еще думала,
что сильные никогда не плачут,
я бы до сих пор ощущала мир черно-белым.

и сейчас, когда больше не остается веры,
не остается ничего, что можно воспринимать всерьез —
я закрываю глаза и вижу шумящий лес,
и так больно,
словно бы кто-то в глазницы льет воск,
горячий воск,
разъедающий радужку.

и она замолкает.
и гаснут лампочки.

 

цвети отважно

никому не верь.
это ведь здесь башлачев выходил из таверн
в вечный снег, в вечный снег и смог.
и бежала собака худая со всех ног
за ним, дрожащим как оголенный провод.
а затем наступало время, а затем наступал холод;

бесконечность для тех,
кто стал отсчитывать дни без...


никому не верь. это ведь здесь укрывает наст
трамваи города трех революций.
и, кажется, где-то на остановке
печальный стоит бродский,
проклиная дожди или ветер,

или тех, кто забыл, что был светел,
кто не выдержал и покинул.

и вечер плывет синий,
и вечер плывет синий.


говорят, что грустные все в россии,
словно бы вода вместо крови,
словно бы текут енисей и лена
по венам которое поколение.

говорят, что мы — отголоски зимы
сумасшедшего семнадцатого года.

это правда.

никому не верь.
помнишь, как у ахматовой:
"нас покориться никто не заставит"?
неужели ты не понимаешь,
что мы последние у заставы,
что за нами что-то, для чего не найти слов?

мы как деревья, расцветающие во дворах,
этих крохотных дворах панельных девятиэтажек.

цвети отважно.

 

звезды над этими флагами

есть вещи, от которых не принято сходить с ума.
так странно, что из детей вырастаем мы.
странно, что мы терпим себя,
свыкаемся с собой, будто с новой одеждой,
совершенно равнодушные, совершенно не нежные.

все это как цветение души и то, что цветения неизбежнее,
запах реки разливается как только ты распахиваешь глаза.

ты несешь в себе серебро всех встреч и разлук,
тихий голос какого-то случайного человека из метро.
что-то трепещет внутри, будто взведен курок,
и каждый шаг приближает к выстрелу.

бывало, лет в десять стоишь на висячем мостике,
внизу бежит псекупс, так шумит, что закладывает уши,
и ты не знаешь, что будет лучше — 
остаться здесь и слушать,

или уехать к чужой воде...
но только навсегда, обязательно навсегда.

все эти книги о том, что каждый из нас солдат
невидимой войны без ружей и автоматов,
о том, что только лишь сердце свято,
и оно выведет тебя из любой тьмы...

зачем эти книги читали мы,
именно мы?

у меня есть белое платье, белое от зимы,
есть какая-то далекая спрятанная тишина,
и молчание мое как неопалимая купина
бережет меня от бога этого мира.
и если спросишь —  во что я теперь верю?

я отвечу —  "мы играли вам на свирели,
и вы не плясали, мы пели вам плачевные песни,
и вы не плакали..."

звезды так
так незаметны над этими флагами.

 

о предсуществовании душ

мы век готовились к зиме:
шили пальто, огонь в сердцах хранили.
по блеклой неба синеве
нас к северу водили.

нам говорили: там, внизу,
с потрескавшихся губ срываются проклятья,
и жухлая трава гниет, и запах носит ветер.

мы ждали так, так ждали мы,
когда в нефть ночи
нас выбросят безжалостно, и мир
нас растерзает в клочья.

мы думали, что, жертвуя собой,
изменим все события.
октябрь. я жду тебя на мостовой.
какое жуткое столетие.

 

суламифь

я расскажу тебе, суламифь,
как мы все медленно превращаемся в миф,
как внутренние тополя сгнивают в речной тине,
из фонарей достают свет и нас оставляют силы.

я расскажу тебе, суламифь, каково
быть снегом белым, асфальт пронзающей травой,
как возвращаются давние-давние мысли,
как тяжело, если нет ни у кого над тобой власти.

все это слишком дурные, слишком земные вести,
и я не знаю, зачем здесь я,
я правда не знаю, зачем здесь я.

 

фараон

тени твоих имен отданы на растерзание сырым садам.
я  устала так, фараон, идти по твоим следам,
я устала земные глотать пески
в пустынях вязких.

здесь рыбам обрубают плавники
прежде, чем закидывать лески.

я кто без тебя? остов
римских больших кораблей,
верфей.

это ведь ты говорил "верь мне",
это ведь ты умирал сотню
раз.
умирал, оставлял в мире,
наедине с этим солнцем старым.

мы всё живем, собираем бусы,
стекло нанизываем на нить,
словно
лететь так вечно, лететь,
плыть так.
но только вокруг воины чистят латы,
и жницы срезают серпом время.

а мне все кажется — твое я произнесу имя —
над выжженной землей разлетятся цапли,
белой полыни поникнут стебли,
и ты пройдешь среди вод египта.

и если тогда робко
не отведу своего взгляда —
все повторится опять. ветви
деревьев так шелестят иногда,
словно они — люди.

 

вспышки чужого света

мы остались здесь. наш корабль никогда не менял курс.
долго плыли мы по бескрайним просторам мрака.
ты ведь знаешь, я ничего не боюсь,
но тут люди как пустые морские раковины.
они смотрят на небо и думают — там, вдали,
то и дело мерцают вспышки чужого света,
только кто и что бы ни говорил —
все это нечто незначительное,
как фонари, как огни торгового центра.

мне так холодно здесь, словно вокруг азот,
я задыхаюсь, будто выкачали весь воздух.
ты представляешь, у них никто никого не ждет,
максимум — нечто неодушевленное — самолет, поезд.

и я знаю, что в тишине, до начала всего,
когда звезды были еще горячей плазмой,
наши души сделали из одинакового вещества,
но сейчас мы катастрофически разные.

мы остались здесь. это как медленно умирать,
истлевать огарком луны в их лесах сосновых.
мне вчера приснилось,
что ладони мои изранил земной град,
а сердце мое превращается в сверхновую.

все, что было в нем — твои письма, взгляд,
ударной волной сметает города на своем пути.

помнишь, как в детстве мы читали книгу о том,
что на задворках вселенной все-таки существует ад?

сделай что угодно, но только меня найди.

 

убить смерть

если бы мне предложили выбрать
какой-нибудь единственный момент из всего —
я бы вспомнила девяносто девятый —
неубранный от осени двор,
новый президент для старой страны,
разговоры о конце света,
и из окна
можно увидеть
как снег растворяет время.

жизнь кажется беспощадно длинной,
но щенок, которого мы хоронили с таней
под старой сливой, приглядывать с неба станет
за нами двоими,
и не допустит,
чтоб мы прожили ее пусто.

как это обычно бывает —
бездомная собака на рынке
родила много других собак,
и ранки,
накопленные за первый месяц
никому не нужного существования,
убили щенка рано.

если бы мне предложили выбрать —
я бы вспомнила какую-нибудь ночь с громом,
чтобы выйти на улицу как из комы,
и понять, что ты на краю мира,
что все спят вокруг,
и в тебя не верит
никто,
и тебя не знает никто.

есть легенда о принце, который превратился в цветок,
он жил у озера и долго смотрел на свое отражение.
как будто не существует катастроф и лишений,
как будто все необходимое заключено в нас самих.
а потом принц увял и сник.
это несправедливо, ведь он был прав,
быть может, единственный, кто что-то понял.

мы давно не виделись с таней.
расстояния означают что детское сердце тонет
во взрослом и неуклюжем теле.

я бы вернулась в то утро,
когда мы плакали под деревом и хотели
убить смерть.

 

солярис

мы слушаем, который год слушаем как медленную симфонию
вместо сообщений по радио, звонков телефонных
огромный шумящий океан.

там, на земле,
наши одноклассники женятся на хороших девушках,
они рожают им красивых детей.
дети ждут, когда божья коровка принесет с неба хлебушка,
а на небе только мы и звезд рой.

мы всегда мечтали стать мореплавателями,
или, на худой конец, строителями космических судов.
мы не понимали, что главное —
смотреть, как воздух касается пахнущих домом трав.

я скучаю по тебе. или нет еще.
я даже не знаю, знакомы ли мы уже.
здесь время приобретает другой счет.

не хватает дождей.

человек обречен на отсутствие выбора —
существовать в рамках парадигмы земли.
и звезды — как неподвижные идолы,
которых кто-то смастерил из разных сортов глин.

наверху все кажется таким незначительным —
расставания, трагедии, страшные сны.
в тишине звенящей и оглушительной,
под блеклым светом чужой луны,

в мире, где отделяет от смерти
обшивка шаттла и желание понять хоть что-нибудь
любой шум звучит как твоя непроизнесенная клятва
всегда рядом быть.

 

ожидание

если стихнет время, как это происходит всегда,
если никакого чуда, и мы — как все, не золото, а руда —
в вихре снега, уличного гула, разговоров растаем —
знай — это я тот человек, который писем твоих ждет,
но не получает,
день за днем становится чьим-то воспоминанием,
истлевает под грустной страны знаменем.

это я — тот человек, каждый человек тобой встреченный,
как если бы мы сталкивались лишь с теми,
с кем были рядом вечно, и
темнота вечера
наступала только затем, чтобы спрятать
покинутые души в небес вату.

мне снилось, что дом мой разорил ветер,
и грустная собака бедная эльза
все ждет меня, и стережет тополей кольца,

словно край мира — холодное каменное крыльцо,
словно есть некий закон в нашем подсознании —
ждать, если ты сделан из живой ткани.

ведь в конце концов прах к праху,
и даже самые верные отпускают руку,
потому, что любой — ранен.

не останется ничего. только ожидание.

 

сказка о русалочке

я уношу с собой мое королевство
в мир, где с деревьев опадает листва,

где тихие воды морских глубин
не слышны.

и белый декабрьский снег —
как память о том, что одни,

мы здесь одни среди мириад звуков.

я уношу с собой королевство,
ты отпускаешь мою руку.

так заведено в человеческих душах —
всех, кто чувствует, превращать в вещи.

и я знаю, что есть меня краше,
и я знаю, что есть меня лучше
в твоем царстве высоких башен,
гремящих пушек.

океана темные тени
так похожи на небо синее.

мне казалось, что люди сильные,
и каждый носит в себе дух,
достаточный для любви.

в огромную твоего сердца полость
я вкладываю мой голос.

живи.