анна расплела косы

 

 

чем больше проходит дней —
тем дальше я от тебя.

это ли не то,
о чем говорил бог?

девяносто седьмой,
запыхавшиеся ребята
бегут
от времени, нажавшего на курок.

человек несчастен не потому,
что трамвай приходит не вовремя,
барахлят термометры,
дешевеют деньги.
не оттого,
что неправильного выбирает президента.

не потому он несчастен,
что не жалеет его никто,
что не нашел он любви,
или не был к ней готов,
не оттого, что оставил кого-то,
или кому-то лгал,
не оттого,
что живет в прогнившей системе,
сердце переплавляющей в вокзал.

а несчастен он оттого,
что анна расплела косы,
что теперь он совершенно,
непоправимо взрослый,
что предал себя,
а значит — стал манекеном в тире,
мишенью
для всего, что было когда-то
нелепым чудовищем,
нарисованным карандашами.

если слышишь — не опустошай меня.
ты не смеешь,

ты помнишь ведь,
как мы, не умея ни жить ни петь,
бежали тогда,
бежали тогда,
бежали.

 
мы
 

советский союз никуда не исчез,
и мы все оттуда.
мы как человек из детской сказки,
живший внутри кита,
существуем внутри его трупа.

нас взрастили как плевел
у фабрик и мертвых заводов,
прививали нам ложь,
добавляли ее в воду.

заставляли идти туда,
куда скажут старшие,
а старшие были не нашими.

нас запирали в успешные жизни,
как в клетки,
словно мы не балерины и космонавты,
а калеки.

но когда ангелы всех союзных республик
как дикторы из рубрик
программы "время"
произнесут свое "будь готов!" —

мы расскажем, как становилось впору
купленное на вырост пальто,
как учили по советским учебникам географию,
как выжили,
несмотря на рыночные отношения и наркотрафики,
как любили больше любимых свою родину,
одевшую нас в наряды немодные,
снарядившую старших сестер
развеять по миру социалистический костер.

и как только услышим, как только услышим мы
в воздухе этой ядерной зимы
ангелов голоса —
соединяя два полюса
мы выстроимся под флагом ало-вишневым,
и ответим, что были всегда готовы.

 
лес
 
зарывая нас в землю они не знали,
что мы зерна,
что в нас заключена сила,
способная сокрушить зло.
и если не выклюют нас черные вороны,
если песок, укрывающий землю,
не переплавят в стекло –
мы превратимся в деревья
с шумящими кронами,
с ветвями, достающими до небес.

глупые короли распрощаются со своими коронами,
взлетят в вышину, словно знак, поцелуи невест.

и мы победим. ведь нас –  лес.

 

пионерская клятва

 
я, юный пионер ссср,

перед лицом своих товарищей
клянусь: я стану тем, кто уцелел,
в стране, которая едва ли еще
вдохнет алого апрельского воздуха,
торжественного апрельского воздуха.

я возле нее
как около матери.
я стану лучшим в черчении,
в математике...

я клянусь горячо любить и беречь
свою родину,
когда она всех одноклассниц
растащит на подиумы,
в подворотни темные,
я клянусь запомнить глаза ее
не дешево-томными,
а пронзительно честными.

я пионер ссср,
и в истории место мне
уготовано там, за забором памяти.

я клянусь жить, учиться, бороться,
когда вы меня оставите...
вы — маркс, энгельс, ленин —
только имена
во взорванной вселенной
страны исчезающей.

и когда мы уйдем с товарищами
в девяносто четвертом на бойню —
я о вас вспомню.

если смерть отворит шлюзы,
и черная нефть ее крови
подступит к горлу —
я клянусь
выполнять законы пионеров советского союза,
я клянусь не считать его мертвым.

 

красные комиссары
 
красные комиссары идут по миру
в куртках, пропахших дождем и ветром.
красные комиссары в ржавеньких портсигарах
душу твою хранят, герда.

я расскажу, как они ее отобрали,
я расскажу, как они за тобой ходили.

в нашем дворе,
где трава проросла сквозь гравий,
где жемчугом падают, а затем гниют сливы...

вон там они тебя разглядели,
в день, когда мы птенца спасали.

там они стали метелью,
шумом реки нашей стали.

это они притворятся мадонной,
первой любовью,
фиалковой темной кровью,
въевшейся в пальцы рук.

это они стали нашим ветхим домом,
космосом старых книг.

август девяносто шестого.
воздух увял, поник.
баба лида на небо унесла ведра,
чтоб спиленные яблони поливать.

а ты пропадешь без души, герда!
но нам ли теперь горевать?
нам ли ходить по городу,
собирать твоего сердца зерна?

здесь очень холодно,
слишком озерно.

прибежим на рынок,
спрячемся там,
где продают картошку.
и когда из звездного дыма,
в маленьких снежных крошках

появятся красные комиссары
с твоей душой —
я расскажу им, что не боюсь ударов,
что человек без души — мешок.

и опустится ночь на плечи
как июльского ливня бязь.

герда, герда! не стать тебе вечной,
но оживи хоть раз.

 

сторож брату моему

каин, каин, ведь нам кровь разлили из одного стакана!
говорит авель. услышь меня в своей космической пустоте.
ты как раненая птица —
обнаружил внутри вселенную и улетел.
те, которые придут после — лишь наша тень,
звездами опояшут их как веревками.

я не знаю, из какой мы материи сотканы,
только чувствую, что я прах.

белый ангел на белых летит крылах,
и на шее его висят ключи.
это дурной знак, каин. нет, не молчи!

ангел отворит чье-то черное сердце.
нелюбовь безвоздушна,
это как одежда, данная не для того,
чтоб согреться,
а для того, чтоб нашли тебя вороны и склевали.

каин, каин, говорит авель!
как же ты не видишь меня?
ведь я пред тобой стою.

на моих ладонях, словно дерево,
прорастает юг,
но так мал, так робок этот росток.

до свидания, каин. мы расстанемся,
ты отправишься на восток,

а меня, как ребенка, примет земная твердь.
если ничто не способно победить живущую в тебе смерть —
я возьму ее, будто дар.

каин, каин, говорит авель.
куда ты ушел, куда?

белый ангел ступает неслышно,
звезды срывает, словно глет в наших садах,
словно в наших садах хурму.
я не выдам тебя, я тебя спасу.
ведь сторож я брату моему.

 

иеффай

*
федор иванович просыпается заполночь,
думает, что сейчас двухтысячный.
вечно так, вечно так:
нельзя определить время.

федор иванович наравне со всеми
превращается в тишину.

— господи, я же сам выбрал себе страну,
я же в детстве стрелял рябиной
по тем, кто бездомных собак обидел.
я на твоей стороне, сын человеческий,
почему ты — вечно, а я — нет?
почему она вон тогда
внимательно чистила мандарины,
внимательно поправляла шаль,
внимательно смотрела,
как за дверьми истлевает снег,
но была так невнимательна ко мне?
помнишь раньше за несколько монет
можно было купить сахар-рафинад?
я возьму его с собой, чтоб у леты-реки
меня встретил советский ангел,
чтоб мы плыли с ним в белом как ночь челноке
мимо ада.
чтоб мы плыли туда, где воронье гнездо,
где в ситцевом платье мама,
где по телевизору князь гвидон
ведет "международную панораму".
чтоб мы плыли туда, где весеннее варево гроз
превращает тебя в листья.
отчего ты, господи, меня спас?
отчего ты, господи, понадеялся, что я выстою?

*
мне говорят: смотри, россия
надела жемчуга зимы.
вон там, вдали... мы лучше них,
вон там вдали не мы.

я говорю: смотри, россия...
в высоком яблоневом дыму
федор иванович выпил керосина,
и врастает в землю,
прадедами-подпоручиками
завещанную ему.

революции мона лиза

*
куда ты сбежишь из леса,
если лес — ты?
мир находит пяту ахиллесову —
лиличке покраше завязывает банты.

мир находит ей учителей страшных,
вкладывает в уста очаровательные мерзости,
чтобы потом над тобой, уставшим,
всегда горели глаза ее черешневые,

чтобы потом в переулки московские крошечные
ты пытался втиснуть огромное, больное любовью сердце,
и каждый, слышишь меня, каждый купил бы его за грошик...
тебе не сбежать из леса.

*
если
честно — что знаешь ты
о мире, кроме ее губ алости?

ты не увидел, как наступает старость,
как время разрушает твое тело.

— лиля! лиля!

век пожирает все, к чему она прикасалась.
все, что она сделала —
ради тебя, великана трепетного,
пуля крохотная
как новый вызов —
на проклятый свинец нанизаны
все признания твои,
в сердце воронами обитавшие.

и вот — безвкусно обставленная комната,
а не она,
не она!
последнее твое пристанище.


*
— та еще, та еще!
куда она снова уходит,
оставляя володю
в коконе настоящей смерти,
не вымышленной?

— по улице вымощенной
кирпичами
стен храма разрушенного...
душно так, душно так!

— революции мона лиза,
это она зарядила патронные гильзы!

— спекся володя. говорят, что его душа
где-то там, на лубянском,
до сих пор считает ее уходящий шаг.

 

иеффай

я всегда была старше. я перерастала время так,
как перерастают мертвых.
пока в твоих городах менялись улицы и билборды,
президенты грустнели и уходили прочь...

я росла. покинутая тобой дочь,
оставленная там, в городе со смешным названием.

— иеффай, иеффай, если ты будешь в бою ранен,
если тебя нигде не примут —
знай, что там, за беленой рамой,

где ты мне могилу вырыл,
я жду тебя, отданная на откуп богу этого мира,
я жду тебя, отданная на откуп богу этого мира.

я всегда была старше. я знала,
что ты мне не оставил силы,
что ты мне души не оставил.
я искала ее пока не устану,
до самой ночи пока не устану.

и в нашей стране рябиновой,
где нет ближних, есть только дальние...
в нашей с тобой стране,
заключенной в фойе зала ожидания,
однажды я вновь увижу тебя:
испещренный дождем сентябрь,
электричка "москва - пункт назначения".
и я выну душу свою, собранную из воздуха и древесных смол...
— иеффай, иеффай...вот твой шанс на спасение.
ведь за этим меня ты сюда привел?

 

в другой стране

мы живем в стране красивой, большой-большой.
рельсы-шпалы — как свежий шов.
он нас свяжет: всех вас, меня.
во дворах так пахнет илом, как будто дно
нашей речки теперь везде.

в детстве кажется, что беда — это смерть собаки,
что не бывать беде.

в детстве кажется, что беда —
это мамино
— дядя витя, сосед,
спился и больше не принесет конфет.

и я думаю:
он не станет трясти худой рукой перезревшую алычу,
прекратит спрашивать, кем я стать хочу.

на мебельной фабрике живут мертвые деревья, шумят станки,
фабрика пережевала сотню таких, как я.
и трубы ее железные невыносимо ржавы и высоки,
песни поют ежевечерне на новый лад.

и максим, лучше всех читающий блока,
тоже переступит фабричный порог,
и саша, прыгающий на физкультуре до неба,
и аня, считающая, что в войне севера и юга
должен был победить юг.

ветер терзает волосы,
весна, мы прогуливаем урок.
я бы сказала дяде вите,
что никем я мечтаю стать.

— дядя витя, ты ведь видел,
там, на небе, тоже подсолнухи засыпает снег?

мы живем в стране маленьких городов,
те, которые живут в огромных —
в другой стране.

 

неостывающая звезда
 
мама мыла рому,
шумного мальчика с россыпью солнц-веснушек.
во дворе падали сбитые дождем спелые вишни.
соседская собака лаяла на смешную лягушку,
меркуриевый чай остывал в алюминиевой кружке.

рома смотрел на деревья вокруг большие,
лунную пыль тревожили проезжающие машины.

и дома — словно кометы, воздухом пойманные за хвост...
через четыре лета рома пойдет в первый класс.

затем научится читать книги о том, как гагарин
все земное и смертное отвергает.

через пятнадцать зим,
за первой школой спрятавшись от холода в магазин,
одетый в нелепый свитер,
рома будет ждать девочку с глазами аэлиты.
она не придет.

а через год
ему в руки дадут пулемет.
на дворе девяносто четвертый —
рассчитайтесь-ка на солдат и мертвых.

марсианское небо в дыму ночном
заменит беззвездный вакуум чечни,
на расстоянии выстрела он сравним
 с горизонтом событий.

— ты представляешь, я видел,
как циолковского привязали к танку
и по грязи волокли,
что они сделали с нами, мама?
я чувствую, как во мне
проснулись все реки моей земли!

мама мыла рому.
и никак не могла вымыть из него, неживого,
свинец войны.

мама мыла рому,
мальчика, превратившегося в неостывающую звезду,
как половина мальчиков нашей страны.

 

в другой стране

 
мы живем в стране красивой, большой-большой.
рельсы-шпалы — как свежий шов.
он нас свяжет: всех вас, меня.
во дворах так пахнет илом, как будто дно
нашей речки теперь везде.

в детстве кажется, что беда — это смерть собаки,
что не бывать беде.

в детстве кажется, что беда —
это мамино
— дядя витя, сосед,
спился и больше не принесет конфет.

и я думаю:
он не станет трясти худой рукой перезревшую алычу,
прекратит спрашивать, кем я стать хочу.

на мебельной фабрике живут мертвые деревья, шумят станки,
фабрика пережевала сотню таких, как я.
и трубы ее железные невыносимо ржавы и высоки,
песни поют ежевечерне на новый лад.

и максим, лучше всех читающий блока,
тоже переступит фабричный порог,
и саша, прыгающий на физкультуре до неба,
и аня, считающая, что в войне севера и юга
должен был победить юг.

ветер терзает волосы,
весна, мы прогуливаем урок.
я бы сказала дяде вите,
что никем я мечтаю стать.

— дядя витя, ты ведь видел,
там, на небе, тоже подсолнухи засыпает снег?

мы живем в стране маленьких городов,
те, которые живут в огромных —
в другой стране.

 

дай мне любви или истреби

дай мне любви или истреби.
вложи в уста молитвы за тех,
кого не хочу любить.

пусть я не вижу в них темноты,
мы все лишь души, споенные земным ядом.

мы забываем свет, прорастает зла ягель.
вот он уже глаза застит.

и кто-то около сердец
раскладывает свои снасти.
так пропадают без вести
саши, насти,
так застывают они в городов иле.
а были ли они?
правда живыми были?

— вот тебе работа,
хорошая, не пыльная.
но только ты не твори добра.

— вот тебе дом,
в который хочется возвращаться по вечерам.
но только ты не твори добра.

— вот тебе все, возьми славу, деньги,
но только ничего для других не делай.

— мы договариваемся с тобой так:
голосуй правильно,
не думай, что все вокруг равные.
запомни, здесь социальная пропасть.
существует два мира,
никому в другой не попасть.

— нечего!
— нечего!
— нечего!

— нет ничего вечного.

дай мне любви или истреби.
мы в этой войне
как спелые колосья к земле прижаты.
нам скармливают темноту,
мы так в детстве кукол кормили ватой.
не ведают, что творят.
не ведаем, что творим.

дай мне любви к ним.
столько, чтоб все изменить.

сложно любить тех,
кто сад превратил в снег.

но иначе грош цена тому,
что во мне.

 

мефодий и прекрасная мэри

мой прадед был немцем. и мне не стыдно сказать об этом.
он жил в беспощадной бескрайней стране советов.
в вождей и в партию он не верил,
а верил только в свою прекрасную мэри.

она шила себе блузки
белые, как снег русский.

и когда война пьяной девкой в ворота ввалилась —
мэри перекрестила его и простилась.

затем был бой. и еще один бой.
почти любой
ко второму выживает едва.
и сердце — натянутая тетива,
которую бог вот-вот отпустит.
мой прадед был немцем,
но воевал за русских.

сквозь грязно-багровые метели
он как икону пронес образ прекрасной мэри.

в дни, когда война превратилась в лабиринт
окрашенных кровью стен,
его взяли в плен.

наравне с другими
он произнес свое имя.

мой прадед был немцем. строй стих.
даже животные не бросают своих.

и вот, чтобы он не погиб,
ему предложили чинить немецкие сапоги.

в худой обуви до москвы не добраться,
в худой обуви
не может маршировать от чумы коммунизма лекарь.
и это был выбор, самый большой выбор
маленького человека...

мэри всегда говорила —
в царство небесное идут тропой узкой.
и он ответил:
— я русский.

 

адам
 
если бы можно было творить из земного праха
деревья, удерживающие небеса,
ангела златые власы,
блуждающую звезду...

тусклые лампочки в поездах,
воздух, который как ты – везде,

если бы можно было что-то иное –
вечер, запах грозы,
жар пламени –
разве срастил бы ты кости адамовы?
разве отпустил бы его из небытия?
кровь, сделанную из зари,
голос, срывающийся на крик –
все ты ему отдал.

здесь, на земле,
маленьких детей так бросают в воду,
чтобы они научились плавать.
но, господи, слишком жестоко
разъединять сплавы.
не делай так никогда.

я слышу, как окликает меня адам
под этим шумящим солнцем.

я все время чувствую,
как меня вытаскивают из под его сердца.
я все время чувствую,
как меня вытаскивают из под его сердца.
 
 

образа

согласие с несправедливостью малой
есть согласие с несправедливостью любой.
вне времени существует место,
где христа до сих пор уводит конвой,

где люди с глазами вороньими
смазывают веревку мылом и подают есенину.

от окамененного нечувствия спаси меня.

мы идем по земле, будто мы не сильные,
словно сотворил ты нас безголосыми.
а снаружи москва так шумит осинами,
так шумит березами.

это здесь во тьме, это здесь тайком
прятали солнца свет
под красным скоморошьим колпаком,
это здесь конь блед
одного за другим сбрасывает всадников,
это здесь в сорок пятом
состарившихся сыновей
узнают по родинкам.

мать моя — огромная рыдающая юродивая,
в цветастой юбке от таймыра и до байкала.
знай же, женщина с губами от холода смородиновыми,
я тебя никогда не предавала.

я была с тобой, когда голосила аврора,
когда смеялись неистово люди пришлые,
я была с тобой и в радости и в горе,
словно мы друг для друга вовсе не лишние.

и сейчас же пусть бог услышит нас,
выключай свои электрические небеса.

очень просто теперь узнать русского —
такие у нас глаза,
словно с каждого списывают образа.

 

я — другая река

все всегда начинается с реки. любой мир, любая любовь.
существовавшие до наверняка возразят —
слышишь ветер, прорывающийся сквозь ветви ив?

быть может, то, что я написала —
это только голос реки,
все во мне — это голос реки?

я смотрела на нее так долго,
что в другом времени умерла рахиль,
она состарилась, морщины испещрили ее сердце,
во дворе облетела смоковница.

я — другая река.

быть может, над степью живет бог,
над небом живет бог,
и облако — белый его рукав,
и осень цветом как у него глаза,
и сам он рос у земной реки.
поэтому души наши так похожи на светлячков,
июльских светлячков, летящих над водами.

и по настроению ходит бог с неводом,
но настроения часто нет.

я — другая река.

волны накрывают волны как лепестки,
вязкие сумерки пробуждают цикад.
трава склоняется над водой,
водоросли цветут.

и если ты говоришь,
если ты все еще говоришь со мной —
знай, это я мысли твои краду,
это я превращаю их в речной шум,
в запах.

земные воины истлевают в земных латах,
солнце расширяется, производит больше света...

только чтоб исчезнуть нужно мало храбрости,
во мне нет этого.

я — другая река.

восток это мы с тобой

только больше не пой, я прошу тебя:
петь не нужно.
на севере сыплет снег, на юге растет соль,
на западе ветер кружит.
восток — это мы с тобой, стан тонок.
в лесах все цветет мох сырой,
раненый зверь кричит как ребенок.

а песни твои — прах,
а песни твои — темень.
они словно сцеживают небеса
в мое неживое тело.

что богу до нас всех?
мы врастаем в свои степи,
а если и существует грех —
мы все в нем давно утопли.

и петь не велят никому
эти края глухие.
ты слышишь меня?
ночь тебя возьмет
и превратит в иней,

и превратит в смех
на ветвях деревьев-шаманов.
нас не существует всех,
давно уж не существует всех,
мы живем только в песне твоей странной.
 
 

чудовища

как все мало в сравнении с тобой,
как все ничтожно, пусто, слепо.
ведь это ты недрогнувшей рукой
с души любого снимаешь слепок,
ведь это ты стучишь как в клеть
в зрачки нам,
это ты превратил смерть в смерть,
отдав своего сына.

и он ходит теперь по пятам
за нами, нищими и нагими,
претворяет шов в шрам,
небытие в имя.

в детстве смотришь на небо,
и там луна,
а на ней авель и каин-братоубийца.
и внутри у тебя становится так темно,
так темно,
что даже сотня лун не годится.

вместе с запахом рос и трав
мы пьем молоко земное.
черное молоко чужих краев,
приучающее нас к боли.
изменяющее нас так,
превращающее нас в тени.

господи, верни все назад,
мы не чудовища,
мы дети, играющие на твоих коленях.

 

король времени

я не читала в тебе ничего о войне,
но многое о любви.
зимы так длятся... в небе цветут снегири.

тому, кто стучал, обязательно отворят,
тому, кто так ждал, больше нечего ждать.

как страшен король времени, как он лют.
он убьет ваших стариков и женщин,
возьмет их хлеб,
разольет по городу терпкий ветер лип,
темнотой наполнит воды реки.

армии его безжалостны, велики
земли глаз твоих превратят в пески.

я не читала в тебе ничего о войне,
но многое о любви.
говорят, это что-то неуловимое,
вроде чувства, когда с раны снимают швы,
запаха осени, звезд, листвы
опавшей, вырабатывающей тепло.

как птица, оставшаяся без крыла
идет человек по земле один.
яблоки, лишенные сердцевин
истлевают.
прах к праху.