дома нет

молчаливые заводы красными маками
дрожат на чужом ветру.
зря вы все это время плакали.
звездным китам не  холодно умирать.

и когда вы были смешными девочками,
в веснушках, в летнем цветном дыму,
старшие товарищи открыли все форточки,
и по алому ситцу, белому льну

уходило море тропинками вашими,
под сливовыми деревьями,
янтарным августовским дождем.
вас называли катями и наташами,
чтоб окликала страна,
глядящая в космос,
словно в дверной проём.

вас называли женями, верами,
чтобы сияниями северными
воспевать.

а затем в таллине погас свет,
а затем в риге грянула тишина.
в вильнюсе ночь, как вдова черна,
потушила звёзды.

– не возвращайся домой поздно,
не возвращайся домой поздно.
дома нет.

тишина человеческого сына

боже, дай хоть на лавочке с тобой посидеть,
если нет тебя, если мы лишь клеть
птиц фарфоровых, не взлетевших.

выйдет мэри гулять на площадь,
потеряет свои башмачки.
не найдёт её иоаким,
не найдёт анна.
тишина человеческого сына
нигде не слышна.

 

варвары

вы учили нас вашему белому снегу,
этому тяжёлому,
прибивающему к земле языку:
– главное, когда прикасаешься к нёбу,
помни, как мы далеки.

помни, что мы не спасём тебя,
не поможем, варвары,
унёсшие за пазухой веретено луны.
ты один, сыно, тоже,
как и мы были всегда одни.

вы учили нас прозрачному взгляду,
наполненному до краёв тайгой.

– если кто-то окажется с тобой рядом –
беги, даже если это свой,
даже если жилы рвутся солнечной тетивой.

из всего, что запомнили мы, что узнали,
смастерили мы хрупкий стеклянный мир.
только ласточки ягеля на вокзале,
только золото морошки в тенях квартир
иногда почудится, словно отзвук,
северного ветра,
из которого нам расти.

небо, израненное звездами,
на вашем языке не произнести.

 

командор

 
*
я жена лота, у которой нет имени,
и ни у кого здесь нет сил,
чтобы произнести меня.

уж который год
снег засыпает гоммору.
голоса вельвет
станет ломким скоро,
выцветут глаза
в беленький фарфор.

я расскажу, как мне
в дикой тишине
снился наш командор.

*
вот мне десять лет,
платьице на вырост.
и ничто во мне
никого не выдаст.

запах спелых трав
у брошенных дк,
человек,
который оказался неправ,
устал и уходит.
пока!

*
я здесь словно тень
всех теней до меня.
там, за тонкой вязью рябин,
гремит вторая чечня.

там, за тонкой вязью рябин,
у моих старших сестер,
похожих на балерин,
отнимают все.

их девичий смех,
взлетавший так высоко,
превратится в дым,
в пшеничное молоко.

ленты в волосах, что лебяжий пух,
унесет за море белая птица рух.

*
в хоре мы поем
старые советские песни,
прячем в алых флагах
украденную черешню.

в старенький наш двор,
и во все дворы,
неслышно приходит
сам командор:
пора.


*
стелются дожди
по бетонным плитам.
все во мне молчит.
я себя не выдам.

буду как они робко слушать бога.
а когда он по-настоящему позвонит –
спрячусь в рынка вьюгу.

среди шелухи солнечного лука
никому и никогда я не протяну руку.

*
– господи, аве, элохим,
в нашей стране когда мы звоним –
мы все говорим "алё!", слышишь?
"алё"!

мы не шумим как высокий зеленый клён,
мы не поем как река псекупс.
я всего этого боюсь, так боюсь.
почему ты не говоришь "алё"?

*
пусть наш командор никогда не умрет,
долгие ему лета.
пусть и дальше мне снится сон,
как он мастерит из "лего"
ночь,
что темна перед рассветом.
 
 

 

вот ты говоришь мир

 
вот ты говоришь "мир",
и за этим слышится почти детское
"любовь моя,
по каким дорогам бы я ни бродил,
где бы ни расцветал мой взгляд –

всюду я видел тебя в себе,
всюду я находил следы.
ты как будто бы застыла
у речных верб,
и ветер срывает с них листья
до наготы.

ты как будто бы приникла ко мне во сне,
и с тех пор миллион электричек
продребезжали у моего окна.

всюду я видел тебя в себе,
всюду я видел тебя в себе.
но эта комната была для тебя тесна".

вот ты говоришь "мы",
и я чувствую,
как отворяется дверь.
как на синей неба тесьме
бог творит для меня твердь.

как придумывает он тихое имя,
которым называют киоски,
как он разбрасывает вокруг время,
и оставляет меня одну на висячем
мостике.

мне никто ничего не ответит,
я глотаю так жадно воздух.
ты привыкаешь к тому, что смертен,
что среди снежных и белых весен

все глуше, глуше звучит мой голос,
почти прозрачен.
и расставляет вокруг вечер
свои рати.

и в этой темной слепой метели
от станции и до станции
я всегда знала, что бог подарил мне
другое тело,
но я не смогла расстаться с тобой.