Монолог для Насти

 
Я жду человека, который придет и заберет меня из этого тихого ада, занавешенного нелепыми пестрыми шторами. Слышите? Слышите? Никто не идет.

Или Бога. Я жду Бога. Пусть он приедет в наш город по шоссе М5, мимо кладбища и «Канатки», вдоль трамвайных путей. Сейчас, правда, снег растаял и мы в море как будто. Это внедорожник, наверное, нужен, или Камаз. Ну то есть сложно добраться до меня, хотя адрес известен.

Бог не может за мной приехать, Он ведь вездесущ, это одно из Его свойств.

А еще у меня был жених, Паша. Павел. Как апостола его звали. А потом он умер, но не заметил. И другие не заметили тоже. Мы с ним виделись вчера на рынке, там цветы сейчас продают искусственные. Так много искусственных цветов. А они не пахнут совсем, представляете? Совсем не пахнут. Это для кладбища все. Чтобы люди покупали и приходили туда. То есть это навсегда как будто бы цветы, на веки вечные. Они не вянут просто. От мороза даже.

Мне кажется иногда словно бы мы деревья, растущие в пустыне, деревья, чьи корни едва прикасаются к влаге, деревья, которые однажды выдернет из почвы сильный ветер. Как в песне Цоя – «Я знаю, мое дерево не проживет и недели». И недели.

А недавно, когда гололед еще был, я шла домой по мостику некрасивому, возле театра который, ну вы видели его, наверное, там ковка на перилах такая простая-простая, черной краской покрашена. Я шла грустная, печальная даже, смотрела на снег под ногами, аккуратно шла, чтобы не поскользнуться, не упасть, и потом, потом… Через время…
Человек с глазами такими белыми. Говорит мне, значит: «Яблоки подорожали. Представляете, яблоки подорожали. Никто не выращивает их, наверное, сейчас. А так нужно. Знаете, раньше было очень красиво. Ты погибаешь как будто под этим яблоневым цветом. Поднимаешь голову вверх и погибаешь. Потому, что осознаешь себя лишь мгновением, чужим дыханием, пойманным этим неуклюжим свинцовым телом. А яблоки зреют, пахнут, срываются вниз, затем гниют. Или вороны их склевывают, зернышки остаются только». «Только зернышки» — так и сказал он мне. И смотрел внимательно своими глазами белыми. И говорил он много еще всего. А потом не удержался на ногах и поскользнулся.

А представляешь, если кто-то живет только пока мы о нем мыслим? То есть вся его жизнь зависит от нашей памяти. Вот он хочет совершить что-то плохое и не совершает, так как думает: нет, она обо мне помнит, она считает меня хорошим человеком. А если бы он сделал то плохое — умер бы.
Столько незнакомых мне людей любят меня, искренне любят, но они все далеко, а я здесь. И мы не увидимся никогда. Это такая... Дистанционная любовь. Любовь с фильтром. А еще мне очень нравится слово «декабрь». В нем столько красоты. Вот почувствуй. Произнеси ее. Декабрь.

Пусть он долго теперь не прикасается к моему сердцу, пусть никто не прикасается долго.
 
весна 2014

 

Я не могу не думать о тебе

 

Во дворах панельных домов грустно. Это как машины времени, расставленные по всем городам нашей страны. Дети шумят, листва шелестит, воздух падает, рассыпается, звучит эхо. Кто-то написал на стене девятиэтажки черной краской буквами большими — «Я не могу не думать о тебе». Странно. Он не знает еще, должно быть… Не только не думать можно о том, без кого не выжить, но и существовать, вечера чужих улиц глотать жадно.
Глед поспел, осень мчится вперед как электричка с неизвестной конечной станцией. В сознании то и дело всплывают слова из песен недавно написанных вечных: «Смерть стоит того, чтобы жить. Любовь стоит того, чтобы ждать». Мне всегда сложно было понять первую часть, про смерть. А теперь я понимаю ее лучше даже, чем о любви слова эти.
В магазинах уставшие люди, в трамваях уставшие, в метро, на площадях. Будто все счастливые остались дома превращаться в иней, в прах. Солнечно. Так солнечно. Слишком солнечно. Птицы летают низко, на провода садятся, застывают на минуты две-три. Время так тянется, словно в лимбе.
А по телевизору войну показывают, и человека через полчаса, который несмешно шутит, словно и не было войны.

Я не могу не думать о тебе.

 

сентябрь 2014

 

Не поэтому

 

 

Люди так жестоки друг к другу. Слышишь — на паромах отправляются в Царство Небесное? Не догоним. Вечереет, воздух зимний, хотя и осень. Люди так жестоки друг к другу.
Окошки кругленькие в здании кирпичном старом видела вчера ночью, пыльные, со стеклом разбитым. А рядом рябина тонкая, красная. Дрожит на ветру.

Мы носим в себе дальние дали, стук колес электричек, север. Весь мир как будто носим в себе. И, переезжая из города в город, предлагаем прохожим - не возьмете за грошики? А никому не нужен он, слишком велик для пустоты, слишком туманами наполнен.

Иногда так страшно от красоты, которая тебя окружает, зябко. И воздух как кокон — не пошевельнуться, руки не протянуть никому. А еще говорят иногда — "Я не умею любить. Нет во мне любви". И отчего же так бывает? Не те книжки читали, фильмы смотрели? Или что? Или просто так. Просто так, наверное.
Фонтаны выключили. Фонари зажгли.
Как бы называлась наша эпоха спустя время? То есть если смотреть на нее не так, словно мы участники, а словно сторонние наблюдатели. Стоим будто бы на крыше панельной пятиэтажки, и вместо облаков десятилетия плывут. Я думала над этим. Нет такого слова, чтобы назвать ее. Так пусто вокруг. Дворы подмели от опавших листьев. Или не поэтому?

 

сентябрь 2014

 

 

 

Вишни

 
*
—  Давай прыгнем вниз?
— Мне страшно, нет. Посмотри, как там совершенно нет любви, какие холодные зимы.
— Не везде. Зимы холодные в смысле. А насчет любви ты права, конечно, но ведь им можно напомнить о ней.
— Это бесполезно. Подумай о 237 и 2890. Они решились, и что? Их нет с нами уже много  лет, а никто ни о чем не вспомнил.
— А те самые многоэтажные здания на окраине маленького города где-то в Южном полушарии? Ты ведь так хотела посмотреть на них оттуда, с Земли.
— Да. Причудливо их построили, но меня не понимает никто, когда я рассказываю об этом. Такое странное желание.  А как ты меня узнаешь? Вдруг мне попадется нелепое тело, лицо с большими глазами?
— Я узнаю тебя по запаху северного ветра, живущего в них.
— Это невозможно, наверное, они же не видят ни ароматы, ни звуки. Мне страшно. Правда страшно. Только представь, как сложно это — ходить по Земле, печалиться из-за незнания, забыть все, все забыть!
— Не так. Я думаю, что где-то за пределами памяти все равно остается понимание происходящего. Что-то необъяснимое, непроизносимое.
— Значит… Найди меня, обязательно найди! —  и 485 прыгнула вниз.
— Куда же…. Так быстро… Я думал, это шутка… Я же просто рассуждал о том, что… Как теперь?
Душа 532-ого  долго скиталась в воздухе, он не понимал, что натворил. Раскаивался в своем поступке. Прошло время, и он прыгнул вслед.

*
Сумерки, пахнущие зимой, пустые остановки на краю Москвы, быстрый неясный век. Холодно так, белым-бело, снежно.
— Петя, ну чего ты застыл? Вон идет какая-то не от мира сего, ты спрячься, а я сам подойду,  если помощь понадобится – я крикну. И не смотри так. Мы обсуждали. Все просто. У нее есть деньги, у нас их нет. Не будь трусом.
— Это неправильно, она с работы идет, должно быть, уставшая, печальная. Здесь МЧС недалеко, вдруг она спасает жизни, а мы вот так?
— Этот мир уже ничто не спасет. И жизнь ничего не стоит. Она глупая, если устроилась на такую работу. А мы умные. Ну, хватит, нам еще до поселка час ехать. В интернат опоздаем — заругают.
— Хорошо.

*
Пригородный автобус, полуспящие люди, огни, перебегающие со стекла на стекло.
— Она расплакалась, ты видел, Петя?  Смешно. Взрослая уже, чего рыдать? Подумаешь, у нее и денег ведь нет особенно.
—  А откуда им взяться? Она, наверное, никогда ничего не умела. Только на вишни смотреть, на то, как они из зеленых превращаются в алые. Ты заметил, рядом с ней так пахнет северным ветром. Как в нашей комнате – если открыть окно настежь и дверь в коридор. Мне всегда казалось, что этот запах темно-синего цвета.

Петя вышел на следующей остановке и долго слушал, как звенят заледеневшие ветки одиноко стоящего дерева.
— Мне страшно — негромко сказал он, глядя в темноту, — посмотри, как там совершенно нет любви, какие холодные зимы.

*
— Вы все еще плачете? Я знал. Я бежал сюда даже, смотрите, дыхание сбилось. Вот, не могу ровно дышать.
— Ты откуда, мальчик?
— Не надо так, что за слова такие? Я лучше Вас разбираюсь в этой жизни, похоже, а Вы снисходительно, словно бы... Неважно. Прекрати плакать. Вот так лучше.
— Мы все ходим по миру и плачем там, внутри, за зрачками. Ты не знал? А я это чувствую. Я работаю в психиатрической лечебнице здесь, недалеко, и однажды у одной дамы там случилась истерика. Она кричала долго-долго, а потом подошла ко мне и сказала — «Я тебя помню. Ты та самая. Такая глупая!»… А я не поняла ее даже. И вот я стала замечать, что меня правда помнят незнакомые люди. Знаешь, такое ощущение, что ты где-то когда-то кого-то видел. Я как будто бы приметная для всех очень. Нет такого слова, наверное, или его сейчас не говорят. Инородно звучит немного. Я неловко очень чувствую себя в присутствии других людей. Как будто соринка в глаз попала, или прикоснулся к двери, и заноза в пальце. «Изморозь» — мне нравится слово. Но оно сюда не подходит. Хочешь, я спою тебе колыбельную? Ты в каком классе? В 10?
— В 11.
— В 11 классе я мечтала стать хирургом. Мы все наполнены звездами, я думаю, кровь — это остывшее вещество какого-нибудь далекого солнца. Так зябко здесь. Слушай.

зеленые побеги далекого дерева,
его горячие щеки, превратившиеся в кору…
все на свете мне вверено
до утра.
и дыхание ливня,
и оборванные афиши
как выстиранное белье на ветру.
внутри мы такие темные,
неготовые умирать.
спи, засыпай,
прекрати ждать.
прекрати ждать!

*
И наступила тишина затем.
 
зима 2015
 
 
 

Воины страшных снов

 

Иногда мне кажется, что я не боюсь ничего на свете. А иногда кажется, что всего мира боюсь. Самый красивый момент из моей жизни за последнее время был таким: я шла утром по площади, и случайно спугнула голубей, их очень много там, на площади — беспокойных, растрепанных. И вот они взлетели, и я услышала шум их крыльев. Мне нравится шум. Шум поезда метро, речки быстрой, шум кроны яблони, когда ветер.

А музыку я не люблю теперь. Но ненадолго все это. Вообще ничего надолго не бывает. Мне все время снятся какие-то незнакомые города, люди. А через время они появляются в моей жизни. Но так чувствую я, словно бы я стою на огромной площади, и вокруг белым-бело, белым-бело — глаза устают. И я как будто бы со всеми этими людьми, городами, но и не с ними вовсе. Мне очень нравится черешневый цвет красного света на пешеходных переходах. Утром бывает так только, только утром. Это как сигнал, уведомление о том, что бояться больше нечего, все не сон вокруг.

Что, если сотрудники всех спасательных служб на свете — только лишь воины страшных снов, и им очень нужно, чтобы мы возвращались, возвращались?
 
зима 2014
 
 

Сны глубокого моря

 
Не каждый человек на свете помнит свои сны. Может, это и хорошо. Но вот представьте, что сны видим не только мы, но и все, что нас окружает: пустынные дороги, большие города, заснеженные равнины, и моря, глубокие синие моря, в которых сотни лет отражаются далекие звезды, беспокойная луна, тихие облака.
Сны не существуют так, как мы привыкли их воспринимать. Все, что мы когда-то видели с закрытыми глазами, — это сны моря. Перебирая пенными волнами оно находит подходящий сюжет, которому, возможно, уже много веков, который, возможно, видели ваши знакомые, или люди, живущие на другом полушарии, возле другого моря.
Иногда сны повторяются. Это любимые фрагменты.
 
2013
 
 

Деревья без птиц

 
Неужели вы не знали? Вы ведь знали. Почему вы не сказали о том, что это случится с нами? О том, что наши души состарятся прежде тел. Мы бы спрятались, убежали куда-нибудь от себя, что-то предприняли. Ведь со всеми это происходит. Должно быть какое-то противоядие. Вы все твердите "любовь, любовь..." Как будто это лекарство от всех болезней внешних и внутренних. Половина из вас рождены без любви, и половина из нас тоже. Как узнать, что это, при таком положении дел?

Когда вы нянчили нас, учили делению и сложению, когда объясняли, как читать по слогам, рассказывали, как правильно переходить улицу и покупать что-то в магазине — вы ведь уже тогда знали, как все произойдет. Это самая большая несправедливость, предательство даже. Вы снимали для нас кино о больших свершениях, о первостепенном значении правды, фотографировали нас с этими смешными белыми бантами и в аккуратно выглаженных рубашках, застегнутых на предпоследнюю пуговицу. И мы смотрим на эти снимки теперь как на чьи-то чужие души.

Я думаю, что следует быть честными изначально, говорить, что мы живем в мире нелюбви, и единственное сколько-нибудь важное дело — это изменить порядок вещей. Вы должны были научить нас не сдаваться ни при каких обстоятельствах, как если бы это была какая-то космическая битва из кино, и на кону стоял вопрос о существовании человечества. Вы должны были научить нас забыть сон и отдых, все посвятить этой цели.

Птицы остаются иногда в дуплах деревьев, а иногда покидают их вовсе. И дерево просто гниет изнутри потом. Ветры терзают его, дожди, а оно не может сдвинуться с места и что-то изменить. Так устроил Бог. И мы теперь тоже как деревья без птиц. Вы не научили нас возвращать их.
 
февраль 2016