Первые несколько глав

 

Глава I

 

Что на свете случается быстрее: зима, или осень? Осень или зима? Как происходит превращение одного в другое? Листья, которые становятся снегом, снег, который становится листьями. Однажды город сходит с ума и заключает все времена года в твоем зрачке, словно стараясь обрести бессмертие.

И в этот момент радужная оболочка становится морем, по которому кораблями плывут цветы яблони, укрытые инеем. И сухие листья их рассыпаются от соприкосновения.

Города на севере совсем не такие, как на юге. Они словно бы все время чего-то ждут, закрывают лицо бледными руками изо льда.

— Миссис Унум, подождите, постойте. Постойте же! — я подхожу ближе — Ах, это не Вы, это всего лишь проекция. Да, мне говорили, что Вы нынче не в наших краях. Как же я могла забыть? Как забыла? Но это красное платье Вам особенно идет. Когда юбки прикасаются к сугробам — кажется, что звучит музыка Бетховена. Но постойте, Вам, должно быть, холодно! — и я набрасываю на нее свое пальто. Одежда падает, красный цвет исчезает, и теперь только мое черное пальто лежит на белом, словно запасное крыло ворона. — Миссис Унум, куда же Вы? Где же Вы?

 

Я помню, как в детстве, когда мне было лет восемь, мы с моим другом Ингваром нашли скафандр и спрятали в него птичье гнездо. Мы целыми днями ждали, что вот-вот появятся птенцы, и они обязательно будут разукрашены звездами. Мы отпустим их в небо, и они полетят далеко-далеко, с каждым взмахом крыла забывая о Млечном Пути и о нас. О нас.

 

В мире есть какие-то вечные понятия вроде темноты, моря, весны, жемчужной россыпи молекул воздуха. И вот сейчас, когда век постмодернизма давно забыт, мы смотрим на все как на хаос, как на нелепое сочетание разнородных элементов. В нашем сердце нет порядка. Да. Нет порядка.

 

Иногда мне хочется найти Ингвара. Не с какой-то определенной целью, как могло бы показаться, это, скорее, движение из пустоты в пустоту, судороги в безвоздушном пространстве. И вот я представляю, как мы встретимся под тем же самым небом, и я буду просто молчать. Очень долго молчать. Ведь что есть тишина, если не звук?

 

Наши правительства сейчас озабочены только одной целью — отправить как можно большее количество людей подальше от Земли. Здесь теперь очень мало места. Но я бы сказала, что просто не хватает гармонии. Эта странная реклама "Мы знаем, где твой дом. Мы найдем его для тебя". И сотни людей, которые стоят у пунктов переселения, ожидая, что их увезут на одну из четырех колонизированных планет. Таковы приметы нашего времени. Но только есть одна тайна. Любовь — вот единственный давно забытый дом человеческой души. И нет иного.

Я с нетерпением жду дня, когда ее объявят в официальной моде на чувства. Просто для того, чтобы посмотреть, как законопослушные граждане станут искать в своей памяти черты несуществующего. Но вся эта суматоха начнется не раньше, чем через два года. Должны ведь пройти дни с последних показов.

 

Наверное, я не принадлежу к героям своего времени. Однажды кто-то даже сказал, что эти синие глаза как ягоды черники, упавшие в гипертекст из прошлого. Если бы меня спросили о том, в какой эпохе и в какой стране я хочу оказаться — я бы, несомненно, выбрала конец 21 века, Северный Союз. Кто-то заметит, что это весьма неспокойное время - война США с Китаем за освоение Марса, нефтяной кризис, революция в Австралии... Но у каждого столетия свои катастрофы. Это чем-то похоже на книгу, в которой нет положительных героев. Ты не знаешь, кому сочувствовать и совершенно теряешься.

Один из признанных классиков постнеоромантизма 22 века alonso_345 однажды в своем блоге написал о том, что самое далекое и невозможное путешествие на свете — это путешествие на космическом корабле разума во вселенную собственного сознания. Спустя годы литературные критики почему-то решат, что он намекал на наркотики.

 

Меня воспитывала бабушка и все детство, да и всю жизнь, я провела в маленьком городе Ойтин на севере Свободной Германской Республики. После распада Евросоюза это достаточно глухое место. Может и к лучшему. На свете существуют лишь два типа красоты - красота простоты и красота сложности. Первая более совершенна, но ее не отыскать теперь, должно быть... А сложность - сложность повсюду. Кроме моего грустного и печального родного города. Ты идешь по его улицам и это как первое разочарование юности, когда ты узнаешь, что не все песни на свете о любви, не все жизни на свете о любви.

 

Глава II

 

Я работаю корреспондентом в местной газете. Я не знаю, читает ли ее кто-то, ведь все новости сейчас можно найти в интернете. Но зато многие пишут нам письма. Настоящие бумажные письма, такие, как сотни лет назад писали друг другу. Требование редактора — почту принимать только на бумаге.

Сначала над этим смеялись, а сейчас... сейчас привыкли. Все письма попадают ко мне. В них много недовольства относительно каких-то городских неудобств, истории из жизни и иногда стихи. Зачастую человека очень легко прочесть — он как неглубокая река, в которой все на поверхности. Ты можешь подойти ближе, потрогать камни, опустить руку и достать до дна. Но иногда ты видишь перед собой океан. Он укрыт листьями, ветвями упавших деревьев и прочим мусором вроде пластиковых бутылок, разноцветных оберток. Но стоит рискнуть и нырнуть глубже — ты попадешь в неведомый бесконечный мир. Новый мир, который ждал отчаянных храбрецов.

Несколько лет назад я стала собирать понравившиеся мне стихотворения из писем для того, чтобы однажды издать сборник. В газете их все равно не публикуют, да и никому они не нужны теперь, наверное... С этого и началась моя история.

Однажды долгим летним утром, когда солнце настойчиво стучится в каждое окно, я как обычно забирала почту — несколько писем, упакованных в неприметные конверты. Придя на работу, я бросила их на стол и огляделась вокруг. Подошла к большому зеркалу. На меня смотрела худощавая девушка с синими глазами и тонкими губами. Бледная, статичная. "Как же ты изменилась, Анна" - сказал бы мне какой-нибудь друг детства, увидев на улице. "Как же ты изменилась, Анна" — подумала я.

Я вновь бросила взгляд на принесенные конверты и заметила лист бумаги, сложенный вдвое, на котором с обеих сторон было что-то напечатано на машинке. Сейчас так никто не делает, ведь есть компьютеры, вероятно, это что-то из прошлого, случайный отрывок послания, адресованного не мне.

Я все же решила прочесть. Клочок бумаги оказался рекламной листовкой. Приведу текст полностью:

 

"Компания Осознанных Сновидений предлагает свои услуги всем заинтересованным лицам.

Каждую секунду нашей жизни мы совершаем выбор — идем на восток или запад, поднимаем глаза, чтобы поймать взгляд случайного прохожего, или не поднимаем глаза. Роняем монету и оставляем ее лежать на земле, бежим мимо знакомого переулка, боимся конца света, бросаем любимых, не поливаем цветы. Каждую секунду любой из нас совершает выбор. Что, если бы он был другим?

Воздух вокруг наполнен миллиардами невидимых хрупких стеклянных нитей, которые ведут к тому варианту развития событий, который был бы возможен, но никогда, никогда не случится. Фарфоровый воздух".

 

Есть странная легенда о старых и молодых душах. Порой мне кажется, что я очень, очень стара, что я сотни раз прорастала травой, смотрела на мир испуганной птицей, глазами злодея, предателя, героя, воина. Порой мне кажется, что я знаю все на свете, и ничего не может меня удивить. «Фарфоровый воздух»... Как же все очевидно и просто, глупо даже. Зачем я это прочла и чем занимаются подобные компании? Они хотят продать мне варианты собственной жизни? Ведь легко сойти с ума, размышляя над тем, что могло бы произойти, но не случилось. Нельзя так надолго застывать в прошлом — есть риск стать муравьем, увязшим в смоле, которая превращается в янтарь.

 

Глава III

 

Я шла по мокрой от дождя аллее и вдыхала влажный утренний воздух. Через несколько минут я очутилась перед большой деревянной дверью с круглой медной ручкой. Открыв ее, я поднялась на второй этаж и прошла в конец коридора. Так, как было написано в объявлении.

За следующей дверью я увидела серьезного молодого человека в строгом костюме.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Да, я Анна. Анна Айхенвальд. Я пришла по объявлению.

— А, ну что ж, присаживайтесь, Анна. Мы Вам очень рады. Как и Вы нам, только мы осознанно, а Вы... Впрочем, кто знает... У Вас, наверное, много вопросов. Я отвечу прежде, чем они будут заданы.

Наша технология абсолютно безопасна, она основана на теории вероятности. Все это не является абсолютной истиной, конечно, ничто не является абсолютной истиной. Вы рассказываете нам о том, с кем хотели бы встретиться в своих снах, мы извлекаем Ваши воспоминания, затем вычисляем контрольные точки. То есть те моменты Вашей жизни, сделав иной выбор в которых, Вы бы пришли к тому, что в ближайшем будущем встретились с указанным человеком. Их может быть сотня, а может совсем немного. Только Вы должны понимать, что и тот, кого Вы хотите увидеть, в каждом варианте развития событий будет другим. На его характер повлияют совершенно разные книги, песни, города. Это как круги по воде — мы все связаны и каждое действие любого человека на Земле творит новую историю.

После вычисления контрольных точек с помощью гипноза мы загружаем в Ваше сознание варианты развития событий до настоящего момента и их очередность для снов. Промежуток между каждым таким сновидением составляет три дня. Но помните, что ничего не предрешено и в снах Вы действуете самостоятельно. Несмотря на то, что каждый раз Вы будете спать ровно восемь часов, во сне это время может стать для Вас неделями, месяцами.

— А как я пойму, что просыпаюсь?

— Мир вокруг начнет терять цвет, запах, вкус. Вы поймете. Так вот, продолжим. По сути то, что мы предлагаем - это усовершенствованные осознанные сновидения. Это чем-то похоже на разные жизни. Только есть один побочный эффект: человек, тот самый человек, которого Вы назовете и с которым захотите встретиться, будет видеть обрывки Ваших снов. Мы сами до конца не поняли, как это происходит, возможно что-то связанное с биополем, но это происходит... — и он замешкался — Пожалуй все.

 

Я помню когда я была маленькой бабушка читала мне сказку о прекрасных глазах, которые искали на свете такие же прекрасные глаза, не нашли и сомкнулись. Коротенькая совсем сказка. И мне казалось тогда, что все очень по-настоящему, что где-то когда-то действительно это происходило. Человеку ведь нужно, чтобы все было серьезно, иначе он теряется совершенно, не понимает, где жизнь, а где игра, иллюзия.

Но даже слово теперь утратило смысл. Это ведь не оттого, что человек становится взрослее, с ним происходят какие-то немыслимые ситуации, которые делают его бесчувственным и непробиваемым абсолютно, не оттого, что много слов произносится/пишется. А отчего тогда? Слова ведь они... Как клятвы. Неужели теперь весь мир превратился в какую-то дурную игру, где все понарошку?

Что может сравниться с ощущением того, что вот он, рядом, совершенно живой человек. Дышит даже и пар в воздухе. Ощущением того, что скажет он какое-нибудь слово, и что бы на свете не случилось, что бы ни произошло, оно останется неизменным. Все исчезнет, а слово это вечно будет.

 

Я думаю, что все дело в том, что старый мир с его бумажными конвертами, живыми цветами и воздушными платьями никак не найдет в мире новом таких же прекрасных глаз.

И вскоре его глаза сомкнутся от печали.

 

Глава IV

 

— Ингвар, ты когда-нибудь видел искусственное море? В нем хранятся запасы воды, и когда идет дождь, когда очень долго идет дождь, открывают шлюзы, чтобы выпустить море наружу. Так и моя любовь к тебе. Но я не могу отпустить ее, она слишком дорога мне. Пусть лучше я живу в мире без дождя. Совершенно без дождя. Я никогда не открою шлюзы.

Я не представляла, как начать разговор и мысленно перебирала варианты. Да, пожалуй, этот не так уж плох. Падал снег. Мы не виделись несколько дней, и я очень скучала. На улице так холодно, ну почему же он не пришел вовремя? Кажется даже деревья продрогли и наклонились под тяжестью низкого неба. Ингвар... Какое красивое имя... Тихое печальное имя. Так называют главных героев фильмов. Наверное никто не задумывался о том, как тяжело персонажам кино в реальной жизни. То есть я хочу сказать... Тем людям, которые засыпают и просыпаются, ходят на работу, иногда поют, но при всем этом они как будто живут в вечной мелодраме или трагедии. Они не похожи на тех, кто их окружает: мыслят иначе, чувствуют по-другому. И все время ждут, что кто-то произнесет "Стоп, снято. Добро пожаловать в реальность". Но этого не происходит. И не произойдет.

 

На свете есть только одно явление по силе сопоставимое с любовью — ненависть. Эти чувства вовсе не являются полярными, как принято считать. Бывает, что мы ненавидим тех, кого любим. За то, что зависимы от них, за то, что эта зависимость почти физическая, что наша жизнь без них невозможна, как, к примеру, без легких или сонной артерии. Нам так хочется обрести свободу, ходить в одиночку, дышать во всю силу, не экономя воздух для рядом стоящего на случай наводнения или взрыва, на любой случай. Нам так хочется не бояться.

 

Мы вместе с Ингваром уже полгода. Я знакома с ним с детства, но так вышло, что в десять лет его родителям пришлось уехать и мы на время потеряли друг друга. И вот в августе, когда я увидела в списке поступивших в медицинский университет его фамилию, я очень долго не могла понять, откуда же я ее знаю? Он вспомнил меня сразу. Первое время мы почти сутками разговаривали. Кажется нет такой темы, которую мы не обсудили. Мы учились на разных факультетах, но виделись очень часто. Есть несколько лекций, которые психологи и хирурги слушают вместе. Некоторые студенты шутили, что это все для того, чтобы психологи могли, вооружившись невидимым скальпелем, раскроить подсознание.

 

Ингвар подошел почти неслышно.

 

— Привет, долго ждешь?

— Не знаю, ведь все относительно. Когда я сюда пришла парк еще не был таким белым.

— Ясно. Пока меня не было выпал снег.

— Ты есть всегда.

 

Глава V

 

В одно холодное утро я сидела в полупустой аудитории и ждала, когда начнутся занятия. Мир за окном казался таким далеким и необыкновенным. Глаза устали от белого цвета, и я решила что-нибудь почитать, но тут вошел преподаватель, шумный человек лет сорока в недостаточно выглаженном бежевом костюме.

— Итак, история, история последних лет. Сегодня мы поговорим о коммерческой войне между Японией и Северным Союзом, которая завершилась, как вы знаете из выпусков новостей, совсем недавно. Эта война примечательна тем, что на стороне каждой из стран воевали только иностранные наемники. То есть фактически ни одного патриота. Ни одного человека, готового умереть за идею. Вы, наверное, помните красноречивые газетные заголовки о головорезах, садистах. Общество призывало запретить участие наших граждан... Но, насколько я знаю, ничего из этого не вышло. Попробую объяснить. Есть так называемая теория преобладания молодежи. В ней говорится о том, что сочетание большого количества молодых мужчин с нехваткой постоянной мирной работы ведет к большому риску войны. Как вы знаете за последние тридцать лет это единственная война на Земле. Наша планета перенаселена и естественно, что хорошая работа достается не каждому. Я думаю, отсюда и появилось у некоторых юношей желание стать военными наемниками. Чужая страна, чужое небо... Не знаю, насколько преувеличены слухи о жестокости таких людей. Впрочем... Впрочем, вы сами можете побеседовать с одним из них. Я с удивлением узнал, что в этом году в наш университет поступил некто Вернер, Ингвар Вернер. Он участвовал в этой войне на стороне Северного Союза.

 

Кажется в один момент мне стало тяжело дышать, как будто весь воздух забрал кто-то другой, совершенно другой. Мой Ингвар. Я совсем его не знаю. И я выбежала из аудитории.

 

Я долго ждала окончания занятий, если бы кто-то спросил меня, сколько я стояла у кирпичной стены возле главного входа - я бы ответила, что всю жизнь. За это время мимо прошли десятки людей с незапоминающимися лицами, и каждый, каждый человек мне казался Ингваром, любой из них мог оказаться им. Наконец тот самый знаменитый Вернер, о котором теперь говорил весь университет, отворил дверь и вышел. Мои руки дрожали, я осторожно поправила волосы и подошла к нему.

 

— Ингвар, я буду ждать тебя сегодня в восемь. Ты слышишь, я буду очень ждать тебя.

 

Опустив голову, я быстро ушла, не дожидаясь ответа.

Ровно в восемь он уже стоял на моем пороге, замерзший, серьезный. Вошел, снял куртку, и в комнате запахло свежим зимним воздухом. Он молча сел в кресло и стал смотреть на меня, так, словно был очень рассержен. Почувствовав бесконечность тишины, я начала разговор.

 

— Сколько стоит твоя жизнь? Сколько стоит моя жизнь или жизнь того человека, шаги которого мы сейчас едва слышим за этой дверью? Одинакова ли эта цена? Как просто, Ингвар, как же просто - выживает сильнейший, не так ли? Самый сильный, у которого достаточно жестокости и решимости. Но нет сильнее слабых. Только красота их души, их нежелание противиться злу и содержат этот мир в хрупком равновесии. Но если бы хоть один из них струсил и выбрал легкий путь - взял в руки оружие и пошел завоевывать себе землю и славу... О, только эта молчаливая святая безызвестность и тишина их жизни позволяет нам с тобой дышать, просыпаться, долго идти по снегу, глядя, как под ногами тают века.

 

Он молчал.

 

— Ингвар, я не могу быть рядом с тобой, я не могу находиться с тобой в одной комнате. Я боюсь тебя. Я очень сильно боюсь тебя.

— Послушай, Анна, да, я действительно был на войне, я действительно убивал людей и видел много смертей и совершенно неоправданную жестокость. При желании я могу сломать каждую косточку в твоем теле несколько раз. Ты слышишь, несколько раз. Я могу одной рукой перекрыть обе сонные артерии, и ты сойдешь с ума. Я могу сделать с тобой все, что захочу. Но ты стоишь на расстоянии нескольких шагов и мне страшно даже прикоснуться, чтобы неосторожным движением не сделать тебе больно. Ты думаешь, что хочешь уйти, но это не так. Это не так.

— Какого цвета твои глаза? Скажи мне, какого они цвета?

— Голубые. У меня голубые глаза.

— Почему они серые? Почему они такие серые? Я ничего не понимаю...

 

Глава VI

 

Мы сидели в ночном кафе под бледно-апельсиновыми гирляндами, я немного нервничала и не знала, на чем остановить взгляд. Ингвар осторожно взял меня за руку.

— Послушай, какая здесь тишина. Какая здесь удивительная тишина. Иногда мне кажется, что во Вселенной обязательно должна быть планета, на которой нет музыки. И вот люди приходят друг к другу в гости и танцуют под шелест листьев или шум дождя.

— Ингвар, мне снился сон. Как будто я бегу вниз по широкой мраморной лестнице, а за мной летят стеклянные черные птицы. Они хрупкие как елочные игрушки — едва дотронешься — разобьются. И вот они долго-долго летят за мной, а я все бегу, бегу, и лестница не заканчивается. Внезапно я оглядываюсь вокруг и понимаю, что нахожусь в открытом космосе, я поворачиваюсь, а на несколько ступеней выше стоит стул, на котором сидит Миссис Унум, ты должен помнить ее, вспомни. Она сидит в красном платье и что-то шепчет. Я подхожу ближе, чтобы услышать. Оказывается она читает стихотворение, очень красивое стихотворение, которое я почему-то знаю наизусть:

 

"не спрашивай по ком звонит колокол

летят проекции соколов

ловить цыплят

 

пока эта музыка будет тебя усыплять

бодрствуй бодрствуй

 

луч далекой звезды острым

лезвием

разрезает комнату напополам

 

где ты была

где ты была"

 

И когда она заканчивает - птицы падают вниз, рассыпаются на осколки, и пространство наполняется звуком разбитого стекла. Затем я просыпаюсь. Это был такой странный длинный сон.

 

— Я помню Миссис Унум, но только ведь она умерла давным-давно. Стихотворение мне не понравилось, оно слишком абстрактное, далекое от реальности.

 

Принесли кофе. Я положила в чашку две ложки сахара, немного подождала, пока остынет, и сделала глоток. Кофе показался совсем несладким. Я добавила еще сахара и продолжила пить. Гирлянды почему-то начали гаснуть, Ингвар молча курил, а я глотала безвкусный кофе. Что-то определенно не давало мне покоя. Я заметила, как мужчина за соседним столиком стучал ложкой по блюдцу в такт музыке, которую я не слышала. И тут я все вспомнила. Я опрокинула сахарницу на чашку и расплакалась. "Мир вокруг начнет терять цвет, запах, вкус"...

 

Глава VII

 

— Просыпайтесь, Анна, просыпайтесь! Вставайте же, немедленно вставайте! — я почувствовала, как кто-то судорожно бьет меня по щекам и открыла глаза.

— Ну неужели... — сказал молодой человек и отошел в сторону.

— Я Вас помню, Вы тот самый парень из Компании Осознанных Сновидений. Только вот имя... Как Ваше имя?

— Грегор, я Вам его не называл.

— Грегор, что же Вы наделали, Грегор?

— Анна, Вы пришли к нам сами. Вы знали, что Вас ждет. К сожалению, я ничем не могу помочь. Готовьтесь к новому сну, встретимся через три дня.

И он ушел.

 

Мы все время ждем, что завтра будет солнечный день, найдется кто-то, кто будет любить нас, мир вокруг станет невообразимо хорош, нужный поезд придет на станцию по расписанию, все поезда придут по расписанию. Но завтра никогда не наступает, и мы проводим свою жизнь в том самом вчера — между прошлым и будущим, неким вымышленным временем, несуществующей материей. Но только представьте, что бы случилось с вами, если бы вам показали другой вариант вашей жизни, то самое "завтра"... Я бы отдала все на свете за возможность вернуться в ночное кафе под бледно-апельсиновые гирлянды. Вымышленное ночное кафе.

Есть такая детская игра, я вам сейчас расскажу. Двое садятся напротив друг друга и смотрят в глаза, кто первый прекратит. Теоретически в нее можно играть очень долго. Но только никогда не садитесь напротив человека, которого любите. Никогда не играйте с ним. Ведь смотреть в глаза часами и ни разу не прикоснуться — величайшая пытка для тех, кто влюблен.

 

Я заварила крепкий чай и долго стояла, прислонившись к стене. Надела джинсовую куртку, распустила волосы и ушла гулять. Мимо проплывали таблички с номерами домов, светящаяся неоном реклама, окна, в которых горит свет... Если идти по каштановой аллее и поднять голову вверх, чтобы увидеть звезды, — они непременно запутаются между листьев и станет казаться, что звезд не существует вовсе и это только светлячки. Помню как-то давно я читала о существовании некой теории, она заключалась в том, что наша планета, галактика, вселенная — все это не больше цветка в чьем-то более совершенном мире. И однажды, через много-много лет, когда будут изобретены телескопы, мощнее нынешних в миллиарды раз, мы случайно увидим, как далеко-далеко, там, где заканчивается темная материя, маленькая девочка осторожно срывает цветок...

 

Глава VIII

 

Я сидела на искусственном пляже и строила песчаный замок. Вокруг не было ни души. Вдали слышался гул фабрик, которые работают здесь круглосуточно, солнце едва касалось города. Если внимательно приглядеться — можно увидеть другой берег. В воздухе витает множество ароматов, один из них — запах черемухи, ее совсем недавно привезли с Земли. Наверное через несколько десятков лет здесь будут прекрасные сады.

 

Кто-то осторожно, но уверенно прикоснулся к моему плечу.

 

— Ваши документы, пожалуйста.

Я молча достала из кармана идентификационную карту и протянула ее девушке в форме.

— Хм... — промолвила она — Айхенвальд. Мисс Анна Айхенвальд. Вы прибыли в Великую Марсианскую Народно-Демократическую Республику для того, чтобы работать, Вы наемный работник, а не строитель песчаных замков. Следуйте за мной.

— Но у меня перерыв, перерыв час.

— Насколько я теперь знаю, Вы работаете на керамическом заводе, он в нескольких милях отсюда. Далеко, не правда ли?

— Но я бежала...

 

Через десять минут я уже стояла у своего рабочего стола. Мои обязанности заключались в том, чтобы вручную расписывать чашки и блюдца, через каждую сотню узор должен был меняться. Мне повезло, я прошла отбор на эту должность благодаря хорошей фантазии и неплохому вкусу. Несложно было придумывать все эти сюжеты, а ручная работа стоит безумно дорого. Я на Марсе уже два года и попала сюда совершенно случайно. Терраформирование почти завершено и здесь совсем как на Земле, только небо другое. И всего одна страна... Жизнь - великий шутник, кто бы мог подумать... Я стою на чужой планете, расписываю чашки, из которых, возможно, будут пить люди, никогда не видевшие Земли, прекрасной Земли, невообразимой, невозможной Земли. А когда-то я мечтала стать доктором.

 

Мои размышления прервала Джия, девушка, которая работает секретарем у директора завода. Она вошла и равнодушно сказала:

 

— Председатель профсоюза хочет Вас видеть, Мисс Айхенвальд. За десять минут до конца рабочего дня он будет ждать Вас в кабинете номер 1248. Не опаздывайте.

 

Кто этот председатель профсоюза и что ему от меня нужно? - думала я - я так не люблю все эти парады, концерты, благодарственные речи, официальные приемы. Меня все устраивает и я просто расписываю чашки. Одна ветвь черемухи, две ветви черемухи, сотни ветвей черемухи...

 

Ровно в 17.50 я постучала в названный кабинет. За дверью раздалось громкое "Входите, Мисс Айхенвальд".

 

Человек за столом сидел спиной, и, услышав мои шаги, обернулся. Он молча подошел и посмотрел мне в глаза, словно стараясь разгадать какую-то тайну. Его лицо показалось мне очень знакомым, но я никак не могла понять, откуда же я его знаю. Если он родился на Марсе, то мы точно не могли встречаться раньше. И эта его ухмылка. Все очень странно.

 

— Я слышал Вы хорошо бегаете, Анна?

— Да, неплохо. Когда есть стимул. В данном случае мне очень хотелось увидеть Лунное Море утром.

— Глупое название, не считаете? Почему Лунное? Ведь мы на Марсе.

— Знаете, в земной литературе Луна является символом красоты, загадки. Возможно поэтому. Отсюда ее почти не видно, но воспоминание...

— Не стоит читать лекции, я знаком с земной литературой, я здесь только восемь лет.

— Да, я учла Ваше замечание насчет прогулок в обед. Я могу идти?

— Вы можете бежать, Анна. На соревнованиях в это воскресенье. Восемь часов утра, 56 стадион. Наденьте красное.

 

В этот момент в дверь вошла Джия.

— Мистер Вернер, за Вами приехали.

 

Глава IX

 

Я не знала, зачем я иду на эти дурацкие соревнования. Нелепая случайность... Но как равнодушно он произнес мое имя, словно и не знает его вовсе, словно и не помнит. Высокомерное уточнение о земной литературе... Хм... Ему не хватало разве что сигары в зубах, как в стародавних фильмах о гангстерах. Хорошо, что здесь нельзя курить, какое счастье. Меня развеселила собственная непроизнесенная шутка, и я шла по широкой, наполненной утром улице с той самой улыбкой, которая бывает у людей, немного влюбленных в мир, пускай даже чужой мир. Я думала о том, куда же подевался десятилетний мальчишка со смешной челкой и неосторожным румянцем. Я вспомнила, как однажды мы с Ингваром гуляли по заброшенной ферме, за мной пришла бабушка, он очень ее испугался и спрятался под яблоней. Была осень и яблоки то и дело срывались вниз. Одно из них угодило господину председателю профсоюза прямо по голове, и он, осознав, что бабушка его заметила, убежал.

Я тихо подошла к мистеру Вернеру и произнесла:

— Я слышала Вы хорошо бегаете, Ингвар.

Он обернулся, холодно посмотрел на меня и кивком указал на дорожку.

 

Прошло около недели с момента соревнований. Я стояла у окна и смотрела, как сумерки медленно опускаются на город Юнфу 2. На Земле есть такой же, только без номера. Интересно, что сейчас происходит там? Тысячи людей совершают тысячи движений. Кто-то спит, кто-то работает, кто-то едет на машине, кто-то как я стоит у окна. Вы никогда не задумывались о том, почему теперь все вокруг постоянно смеются? Развлекательные ток-шоу, веселые песни, забавные наряды... И вот ты смотришь на все это и думаешь — какова же причина? В чем состоит радость от странной насмешки или несоответствия какого-то человека общепринятым нормам? Идет кто-нибудь по улице осторожной нелепой походкой, или сказал этот кто-то что-то глупое, невнятное — обязательно нужно рассмеяться, теперь так принято. Зачем же все это? Вероятно чтобы не сойти с ума. Казалось бы, здесь совершенно другая планета, но люди, как и прежде, боятся быть собой: общаться только с теми, кто нравится, делать лишь то, что хочется, идти против системы и побеждать. Мои размышления прервал телефонный звонок. Это из рекламного агентства, месяц назад я воспользовалась программой, которая заключается в том, что их компания оплачивает все счета за жилье, взамен этого я выслушиваю коммерческие предложения каждый вечер около получаса. Возможно это не очень хорошо, но я просто снимала трубку и оставляла ее лежать на столе. Я живу в маленькой квартире на 44 этаже. Такие предоставляют всем, кто приехал на Марс по контракту. Сначала я хотела выбрать что-нибудь пониже, но потом решила преодолевать страх высоты. А еще — ведь это прекрасно — смотреть, как ночью где-то там внизу гаснут огни.

 

На следующее утро Джия подошла ко мне и сказала, что мистер Вернер снова хочет меня видеть. Без десяти шесть, как и в прошлый раз. Мне было все равно, и я равнодушно восприняла ее слова. В назначенное время я отворила дверь. Коричневое платье на мне было испачкано краской, волосы небрежно заплетены. Я очень устала тогда, в тот вечер, и у меня совершенно не было настроения разговаривать.

 

— Знаете, Анна, последнее время мне не слишком нравятся Ваши блюдца. - иронично произнес он - Узоры печальные, все в синих тонах. Почему?

— Для этого нет какой-то особенной причины. Просто все именно так, а не иначе. Вы ведь не можете ответить, почему когда идет дождь - с неба падает вода, а не одуванчики.

— Ну как же, любой, кто знаком с мироустройством объяснит Вам...

— Мир - это лишь то, что заключено в нашем сознании. Возможно его вовсе не существует. Возможно мы с Вами только чья-то мысль.

— Послушайте, мне кажется Вы не совсем подходите для этой работы - Ингвар встал с кресла — Вы слишком мечтательны, Анна, далеки от реальности. Но кто знает, я могу помочь Вам остаться. Только что же я получу взамен?

— У меня нет денег.

Ингвар улыбнулся и ничего не ответил. Он продолжал ходить по комнате. Казалось он вот-вот рассмеется. Он выглядел точно как в детстве, когда замышлял какую-нибудь шалость.

Вдруг свет в кабинете погас: на улице, вероятно, началась настоящая гроза. Вокруг стало совершенно темно - здесь не было окон. Так принято нынче - происходящее за стеклом мешает сосредоточиться. Я больше не слышала шагов. И только голос за спиной тихо произнес:

— Неужели Вы думаете, Анна, что мне действительно нужны Ваши деньги? Все гораздо сложнее. Только один поцелуй земной девушки.

— Я не люблю бульварные романы. Текст Вы, вероятно, взяли оттуда?

— Боюсь я единственный его автор.

— Здесь темно. Мне страшно.

— Но неужели когда Вы закрываете глаза — Вы не видите полярные сияния, дикие травы, не чувствуете запах осени, не слышите шум стратосферы? Темнота — ведь это то же самое, как если бы кто-то закрыл глаза.

— К чему все это, Ингвар? Сейчас я слышу только твой голос. Но он заключает в себе все небесные и земные звуки. Ты это знаешь. Зачем тебе мой ответ?

Я почувствовала, что он подошел еще ближе, совсем близко.

— Я сразу узнал тебя. Как я мог не узнать? И мне действительно не нужен ответ.

 

Глава X

 

В новостях говорили что-то о планах увеличить на Марсе добычу полезных ископаемых, о том, что в здешней столице открылся фестиваль кино, анонсировали концерты музыкальных групп на открытом воздухе. Все это звучало для меня как описание одного какого-то события, неразличимо совершенно, информационный шум. Я так давно не видела Ингвара. Прошло около месяца со времени нашего последнего разговора. Из-за грозы в тот вечер оборвались провода, некоторое оборудование на заводе вышло из строя, было очень много работы. А он уехал как-то незаметно, даже не знаю, куда. Все это время я писала ему короткие письма, которые не отправляла, разумеется, ведь у меня не было адреса. Просто очень хотелось поговорить.

 

Первое письмо.

 

Меня не покидает ощущение того, что ко всему в мире я отношусь слишком серьезно, к человеческим словам, поступкам. Но это ведь правильно, так и должно быть. Только все происходит как в той истории про царя и колодец, выпившие воды из которого становятся сумасшедшими. Ты помнишь, наверняка, эту легенду. Воды не было, жители города утолили жажду и сошли с ума. Правитель не стал этого делать, и сумасшедшим сочли его. А еще так быстро привыкаю к людям. Это какая-то странная привязанность, потребность. Вот к тебе привыкла очень.

 

Второе письмо.

 

Сегодня был такой странный день, он прошел настолько незаметно, что, кажется, я только что открыла глаза. А вообще я сбилась со счета, не различаю дни больше. Сплю по четыре часа в сутки, не устаю совсем почему-то. Помнишь ты мне говорил о синем цвете, что его слишком много? Я заменила его на коричневый. А еще я рисую теперь иногда, не только чашки расписываю, в смысле. Вообще зря люди пренебрегают монотонной работой, она развивает способность размышлять над тем, о чем не задумываешься обычно, позволяет погружаться глубоко в себя, видеть самые незначительные изменения собственной души. Так вот, у меня есть идея нарисовать серию картин о Северном Союзе, которая заключала бы в себе противопоставление обычной жизни людей из маленьких поселков и красоты далекого космоса. Дети на крыше ободранной панельной пятиэтажки, любующиеся красными вихрями Юпитера, девушка у закрытого продовольственного магазина, глядящая на неподвижную Туманность Андромеды... Но у меня не хватит мастерства для всего этого, наверное.

 

Третье письмо.

 

Знаешь, я теперь больше совсем не говорю о любви. То есть я подразумеваю ее, конечно, когда рассказываю о красоте крыльев самолета, финансовом кризисе, об искусственно выращенных цветах, сломавшемся телефоне, я подразумеваю ее вне зависимости от того, о чем идет речь. Но чтобы вот так прямо - нет, не говорю. А утром, когда просыпаешься, темно еще... Так вот, так холодно, словно ты на Земле. Кажется, что вот-вот наступит это самое время рассвета и ты озябнешь совсем. Что еще рассказать? Я раньше думала, что когда становится человек взрослым - ему открываются невероятные тайны, он начинает разбираться в механизмах мироустройства... Но почему-то со мной всего этого не происходит. А вообще молчание — худшее из наказаний. Кто только придумал все это — молчать, когда от тебя ждут хотя бы одного какого-то слова. Это эгоистично очень, нечестно. Ведь если разобраться — кому каждый из нас нужен? Небольшой горстке людей, да и то не навсегда, наверное. Я недавно вспомнила, как однажды смотрела в кинотеатре фильм, в зале было всего два человека. Сюжет еще такой сложный, о смерти. И вот зрители постепенно приходили, усаживались на свои места, а середина фильма уже, и к концу даже подходит. И вот когда включили свет - вокруг меня был полный зал. Все ведь рано или поздно придут смотреть это кино, не так ли?

 

Четвертое письмо.

 

Мы когда разговаривали с тобой последний раз — была гроза. Здесь они не такие, конечно, как на Земле, но ты только вспомни тот шум деревьев, потоки воды, падающие на асфальт. Ты и боишься немного, но все же хочется выйти на улицу, стоять под срывающимися вниз листьями, дышать этим влажным холодным воздухом, чувствовать свою слабость в сравнении с дикими необузданными ветрами. Так хочется жить. Я купила недавно в супермаркете на центральном бульваре диск с записями звуков с Земли. Знаешь, мне кажется в том, что здесь продают такие редкости еще и на ветхих носителях есть какое-то особенное очарование. Вот пишу тебе сейчас и слушаю ночь в Барселоне, город такой в Испании. Ну ты знаешь, конечно, чего это я...

 

Я не закончила писать четвертое письмо, в дверь позвонили. На пороге стоял незнакомый человек в строгом костюме, он был немного взволнован, но старался это скрыть.

 

— Мисс Айхенвальд? Я Дэвид Хо, я работаю в частной клинике, в психиатрическом отделении. У нас есть один пациент, он хочет Вас видеть. Он сказал, что не будет принимать лекарства, пока Вы не придете. Как хорошо, что мы так быстро нашли Вас в реестре граждан.

— Как имя Вашего пациента?

— Мартин. — неуверенно произнес он.

— У меня нет таких знакомых.

— Возможно Вы просто забыли, не придали значения? Поверьте, это очень важно. Мы гарантируем Вам безопасность — и он показал свою идентификационную карту, где в графе места работы действительно была указана Двадцать третья частная клиника.

Я быстро набросила на плечи джинсовую куртку и мы вместе выбежали из квартиры.

 

Глава XI

 

Мы вошли в палату, и ко мне тут же подбежал бледный измученный болезнью человек. Перед тем, как мы отворили дверь, он, вероятно, прятался где-то в углу комнаты. Вдруг он закричал:

— Вспоминай! Вспоминай! Посмотри, как в моих глазах, как в его глазах — он указал на Дэвида — отражается то, что ты забыла. Ты слышишь это в тишине, в музыке, в моем голосе. Вот кто-то поднимается по лестнице. Слушай, слушай, вспоминай! — и Мартин начал лихорадочно трясти меня за плечи.

 

Я очень испугалась. Я не знала, что нужно от меня этому странному человеку. Я с трудом вырвалась и отбежала в сторону.

 

— Не подходите ко мне. Я закричу. Мне нечего Вам сказать. Я ухожу.

 

Я вышла из здания и расплакалась. Мне вовсе не хотелось этого делать, все случилось непроизвольно. Какая-то удушающая, щемящая тоска сжимала мне сердце. Ведь все хорошо, правда хорошо. Я старалась дышать глубже и остановилась для того, чтобы посмотреть на дрожащие от холода звезды. Мне нужна была передышка. Все слишком сложно и слишком просто. Я закрыла глаза и почему-то в памяти возникло стихотворение, которое я не читала даже никогда, как будто кто-то отчетливо произносил его в моей голове...

 

*

вот так улитка преодолевает расстояние

в сотню земных лет

так корабли отправляются с края ванной

на тот свет

мой друг нет ничего невозможного

мы лишь только мысль

и так тревожно нам

так тревожно нам

воздух весь

наполнен твоим дыханием

и мхом зарастают раны

все что ты строишь

уже руины

 

На улице похолодало, и я пришла домой совсем озябшей. Здесь все было таким чужим. О как одинок был человек на Земле, и он искал, искал, и вот наконец нашел что-то вроде другого мира, ненастоящего, искусственного. Но изменилось лишь то, что окружает. Поиск никогда не будет закончен, он как будто вмонтирован в само существо. И это трагедия, настоящая трагедия, без которой невозможно движение.

 

Я чувствую себя потерянной в этом мире. Как ребенок, которого оставили у какого-то неприметного здания, и он все ждет, когда же за ним вернутся, а никто не приходит. Наступает зима.

 

Кто же заразил нас всех этой чумой равнодушия? Где тот самый нулевой пациент? Отведите меня к нему. Он жив? Хотя жизнь ведь теперь как смерть и смерть как жизнь.

 

Глава XII



Какие темные ночи, темные. Ты вглядываешься в них как в лица — у всякой свое. Ты бродишь по их тропинкам, словно по неубранному саду, и каждый час, каждая минута — новый шаг навстречу зябкому утру с привкусом тишины.

Идти по городу, смотреть на свои руки, на людей вокруг печальных или веселых, на что-то, что связывает внутренний мир с внешним. Иногда ты совершенно теряешь эту нить.
Нельзя привязываться к людям, привыкать, мы все одни, но все одно.
Взгляд Ингвара обрушивается на меня будто море, такой шумный, холодный.
— Что ты делаешь здесь так рано? — он пристально разглядывает мою одежду, вероятно пытаясь угадать, откуда и куда я иду.
— Живу. Не рано только, а поздно, слишком поздно, не в том веке.
— Хватит лирики. В твоей голове ее слишком много. Тебе не следует в одиночку бродить здесь по ночам. Не забывай, что мы живем в коммунистической стране. Ты вообще хоть немного знакома с историей?
— Слишком много обычных вопросов. Не тех.

Я ушла. Поднялась на свой этаж. Достала ключи, открыла дверь, долго смотрела в окно, размышляла. Как все неверно! Как неверно!
Что делает Бог по вечерам? Знает ли он, как это — ехать в старом чешском трамвае и слушать, как он наполняет звоном улицы? Знает ли Бог, как падают листья мгновенно, как долго гниют они затем, вырабатывая тепло, согревая всех вокруг? Что известно Ему о нашем мире, который он создал?

Люди никогда не поймут, что ящики Пандоры открываются незаметно, без лишнего шума и спецэффектов. Несколько веков назад, в 19 столетии, человек получал в сотни раз меньше информации, все жили своей изолированной жизнью, не знали, что происходит на других континентах, планетах, и эта жизнь была прекрасна. Но сейчас каждый из нас носит в себе старика. Мы устали от новостных лент, мы, кажется, знаем и видели все на свете. Мы можем за обедом смотреть криминальную хронику и думать о том, как же вкусен сегодня ростбив. Десенсибилизация, потеря чувствительности. Иногда печалимся от того, что уходит кто-то из близких или родных, но недолго: "И когда их срывает Борей до срока,/Ничего не чувствуем, кроме шока".
Откуда берется в наших сердцах вакуум? Это словно бы живет человек с темнотой в своей душе, кто-то однажды погасил там весь свет... И вот он сам теперь гасит свет в других душах. Так умножается зло в мире.

Прошло немного времени, мне нужно было собираться на работу, и я оставила эти мысли для кого-то другого, кого-то, кто придет после.